Глава 9. Вадим. Хорошее вложение

Я вбегаю в зал художественной галереи. Полумрак, только прожектора ощупывают воздух, и софиты освещают невысокий подиум, на котором выступает ведущий. Замечаю возле подиума Люду, направляюсь к ней — и едва не налетаю на скульптуру в толпе. Пытаюсь обойти скульптуру, а она вдруг расправляет плечи, взмахивает неизвестно откуда взявшимися крыльями и в свете прожектора взлетает к потолку.

Все почти по-настоящему — я едва заметил трос. Твою мать… Так и поседеть можно.

Под потолком на колоннах сидят и другие «птицы». Они время от времени возвращаются на мраморный пол. Застывают, снова превращаясь в статуи. Я забыл, зачем сюда пришел… Точно, на открытие выставки Стаса Волошина.

Я был его первым агентом — меня, еще студента, познакомила с ним Люда. На этой должности я сделал себе имя. Потом Стас уехал на шесть лет в Казахстан и вернулся уже с новым агентом. Да и у нас с Людой к этому времени появились другие планы, для которых преподавание и публикации были куда важнее бесконечных фуршетов и разъездов по стране.

Наконец, добираюсь до Люды, которая стоит у самого подиума с бокалом шампанского. Глядя на выступающего, чуть касаюсь рукой ее пальцев — наше с ней приветствие на людях. Киваю нескольким знакомым, среди них и Людин начальник — декан Юрий Антонович.

Ведущий что-то воодушевленно рассказывает про талант Стаса, сам же художник едва ли не зевает от этой официальщины. Нет, он действительно зевает. Мелькают вспышки фотоаппаратов — кто-то из СМИ запечатлел этот момент.

Вспышки и за моей спиной. Оглядываюсь — там коротко стриженый подросток дает прикурить сигарету статуе. Можно и не приглядываться — это точно Валик, сын Стаса и Миры. В колледже искусств от него уже все стонут.

— Это не мой ребенок, — вполголоса говорит Мира Стасу, глядя на Валика. К вороту ее платья прицеплен микрофон, так что эту реплику, думаю, слышат все. — Он только твой, милый, весь.

По залу прокатывается смешок. На выставках Стаса никогда не бывает скучно.

— Как тебе Мира? — спрашивает меня Люда, глядя на подиум.

Мире за пятьдесят, но я бы не дал ей и сорока. Она шикарно выглядит: женственная и все еще дико сексуальная. Словно Стас ради нее продал душу одному из своих монстров. Светлое облегающее платье из мягкой ткани, которую хочется потрогать, открытая шея, которую…

— Ты бы с ней переспал? — спрашивает Люда, и я мельком оглядываюсь — не привлек ли наш разговор чье-то внимание.

— Конечно, — честно отвечаю я.

Впервые за вечер Люда одаривает меня взглядом.

— Мне нравится, что ты не врешь, — тихо говорит она. — Хотя это и означает, что ты меня не любишь. Не любишь — поэтому не боишься сделать больно. Но мне и не нужна твоя любовь.

Ей не нужна и моя верность — что стало залогом наших хороших отношений длительностью в десять лет. Ей нужно только мое уважение. Говорить правду — один из способов его проявлять. Наше доверие настолько безгранично, что мы знаем пароли друг друга на телефоне.

И все же я меняю тему:

— Я через полчаса ухожу — обещал до закрытия магазина подписать книги, — говорю Люде, чуть склонив к ней голову.

— Тогда пойдем, — отвечает она и под локоть ведет меня к галерее картин. — Кстати о книгах. Ты взял “Друга сына”, как я просила?

— Конечно. — Достаю из сумки роман и попутно оглядываю экспозицию. — Его картины лучше бы смотрелись на черном фоне — как фрагменты бездны.

Люда снова окидывает меня взглядом.

— А ты прав. — И кивком указывает на картину, к которой мы подошли.

Полотно 35х35 сантиметров. И не сказать, что сразу бросается в глаза, но когда останавливаешься на картине взглядом, уже не оторваться.

На ней не популярные демоны Стаса и не женщина с крыльями, а просто крылья: черное рядом с белым. Они будто лежат рядом, переплетаясь перьями.

— Вот, смотри. — Люда открывает “Друга сына”. Глава девяносто четыре “Слушаю наше дыхание”. “Мира спит у меня на плече, обнаженная, сладкая…” Так, подожди… Вот: “Зато теперь лежу, распластанный по кровати силой земного притяжения, уткнувшись носом в макушку Миры, медленно, глубоко дышу ее запахом и слушаю «Дыхание» Наутилуса.”

Смотрю на название картины — “Дыхание”. У меня пульс учащается от понимания того, какое сокровище отыскала Люда.

— Думаешь, это хорошее вложение? — спрашивает она.

— Уверен. Когда до этого додумаются остальные, картина подорожает раз в пять или шесть.

— Хорошо. Я ее куплю.

— Нет, это я ее куплю. Для тебя.

Мы обмениваемся взглядами. Потом молча смотрим на картину. Думаю, у нас с Людой одинаковые мысли: жаль, что мы сейчас не одни.

Я с сожалением ухожу с выставки, сажусь в такси и еду в книжный. Всю дорогу, прикрыв глаза, мысленно рассматриваю “Дыхание”. Это как крик, выраженный маслом. Или песня.

Весь в этих мыслях вхожу в книжный и едва не спотыкаюсь на ровном месте — прямо передо мной на деревянных ступенях сидит девочка из Людиной группы — Лера. Волосы у висков завились от влаги — похоже, попала под дождь. Ветровка старая, мужская, такие уже не шьют. Отцовская?

Лера вдумчиво рассматривает что-то в моей книге, покручивая цепочку на шее. Смотрит сосредоточенно, даже не обращает внимания на мужчину, который едва ее не задел. Так и хочется ему сказать: “Какого черта? Здесь широкие ступни, хватает же места!”

Но я ничем себя не выдаю. Поднимаюсь в кафе, заказываю кофе и подписываю книги. Только время от времени отвлекаюсь и бросаю взгляд вниз, на Леру.

Она долго листает страницы. Потом встает, отряхивает юбку и направляется к кассе, попутно открыв первую страницу с ценником. И замирает. Смотрит на нее, прикусив губу — издание коллекционное, дорогое. Потом возвращает книгу на место.

Верчу в пальцах ручку, которой подписал уже гору таких книг. Почему бы не подписать еще одну — в подарок девушке, которая интересуется искусством?

Уже касаюсь листа ручкой — мне хочется, чтобы Лера знала: это подарок от меня. И именно поэтому останавливаюсь. Я хочу оставить автограф не как автор или преподаватель. Это что-то другое, мужское.

Беру неподписанную книгу, спускаюсь к кассе и прошу завернуть ее в крафтовую бумагу. На упаковке пишу: “Для Валерии”.