24

В чем помочь? От удивления я даже пропустила мимо ушей замечание про нежности. И тут же поняла.

– Я не смогу, – в ужасе пискнула я. – Он же тяжелый! Я его уроню!

– Тогда он умрет! – безжалостно отрезал босс. – Вы видите здесь еще кого-нибудь?

Ну да, теперь плечистого артиста рядом нет. Я за него.

– Я возьму его под мышки, – Вячеслав Павлович уже вытаскивал бесчувственное тело из салона, – А ты держи за ноги. Ну?

Кое-как мы дотащили Александра до машины. Вернее, Вячеслав Павлович дотащил практически в одиночку. Меня же постоянно носило из стороны в сторону, я роняла доверенные мне конечности и при этом впадала в такую панику, словно только что своими руками кого-то убила и теперь шла закапывать труп. А может, так оно и было?! Кому пришла в голову такая феерическая идея с привидениями и прочими монстрами? У-у-у-у… Когда наконец ноги Александра, как и все остальное, оказались на заднем сидении, я едва не разревелась от облегчения.

Теперь уже меня посадили впереди, рядом с водителем, а Вячеслав Павлович уселся с Александром. Его мрачный взгляд, пойманный в зеркале, в довершение к недовольному тону, когда он застукал меня на «телячьих нежностях», ввергли меня в ступор. Что-то мне подсказывало, что боссу не нравится, если я нахожусь рядом с его институтским приятелем. А если вспомнить еще тот успокоительный букет…. Это что же… он ревнует?

Нет, еще совсем недавно подобное даже не пришло бы мне в голову. Но после сегодняшнего дня и этих нескольких минут в каморке с инвентарем такая мысль возникла. Боже, о чем я думаю? И о чем он думает, у нас тут человек практически умирает на руках.

Дорога в больницу показалась мне бесконечной. Может быть, если бы я сидела сзади и держала руку у Сашки на пульсе, ощущая, что он еще жив, мне было бы как-то легче. Но я сидела на переднем сидении и напряженно всматривалась в лобовое стекло, надеясь заметить хоть какие-то признаки города. Тщетно. Все так же с шуршанием ложилась под колеса черная лента асфальта, пролетали внезапно выхваченные светом фар из темноты деревья, и все так же лениво тащилась по небу луна, похожая на запачканный теннисный мяч.

– А скоро? – тихо спросила я у водителя.

Да, я прекрасно понимала, что лучше не лезть под руку с глупыми вопросами, и все-таки не выдержала.

– Скоро, – буркнул он, – как там ваш, живой?

– Дышит, – отозвался с заднего сидения мой босс, и снова потекли бесконечные минуты.

Потом мы резко свернули, и на смену деревьям пришли низенькие дома, тусклые фонари и… Боже, неужели? На одном из зданий поблескивала казенными буквами долгожданная вывеска «Приемное отделение». И наш водитель, спасибо силам, которые его послали Вячеславу Павловичу навстречу в эту ночь, пробасил:

– Ну вот оно. Все, приехали.

Томительное ожидание окончилось, и началась суета. Мы с Вячеславом Павловичем объясняли заспанной женщине, что у нас с человеком плохо, прорываясь сквозь кучу вопросов. Наконец, она пошла будить дежурного врача, и через какое-то время Сашку перебросили на носилки, а врач, мигом проснувшись, озабоченно осмотрел его и бегом побежал в операционную.

– Что, все так плохо? – с ужасом спросила я у женщины.

Та пожала плечами.

– А кто ж тебе пока скажет.

Она окинула взглядом меня и моего босса. И неожиданно предложила:

– Может, чайку вам сделать, пока ждете? Да вы сядьте, может, еще и обойдется…

И тут я поняла, что дело очень серьезно.

– Вы ему кем приходитесь? – спросила она, подавая залитые кипятком пакетики в больших выщербленных чашках.

В нос пахнуло бергамотом. Всегда его терпеть не могла, но теперь делала глоток за глотком в надежде согреться и растопить ту глыбу льда, что застряла где-то в горле. Разбуженная среди ночи женщина предлагает нам чай, смотрит сочувственно – значит, все плохо, очень плохо.

Я взглянула на Вячеслава Павловича с немым вопросом, но тот лишь отвел глаза. Если в машине время шло бесконечно долго, то сейчас оно, кажется, и вовсе остановилось… Минуты тянулись. А может, и не минуты. Сколько прошло времени? Глыба льда, слегка подтопленная чаем, заворочалась в горле и треснула. Странно горячие слезы обожгли уголки глаз, проложили две дорожки по щекам и собрались под подбородком в одну дрожащую каплю.

– Больше никогда, никогда и ни за что, – сдавленно выговорила я, и не стала уточнять, что «никогда» и что «ни за что».

Мир расплылся мутными кругами, и я поняла, больше уже не могу. Потому что все. Край. Уткнулась носом в крепкое мужское плечо и расплакалась.

– Ну, Вероника, вы что, – сильные теплые руки обхватили меня, покачивая как ребенка, – тише, тише…

Кажется, он растерялся. Странно устроены мужчины. Почему-то вид плачущей меня перепугал его больше, чем чуть живой друг детства.

Дверь стукнула, и на пороге появился тот самый врач. Выражение лица у него было скорбным.

– Вы его родственники? – спросил врач.

– Нет, друзья.

Недолгая пауза. И слова врача:

– К сожалению, вашего друга спасти не удалось…

У меня внутри все оборвалось. Теперь я уже и плакать не могла – накатило оцепенение. Бесконечно долгие минуты я думала, что теперь уже мое сердце не выдержит. А потом дверь распахнулась, и на пороге появился…

Ну да.

Наш инвестор. Живой, здоровый и очень довольный жизнью.

Гад!

Вячеслав Павлович пробормотал что-то явно ругательное и решительно двинулся в сторону «покойника». Но тот, спрятавшись за широкую спину врача, выкрикнул:

– Прошу учесть, что я сразу признался. А ведь мог поиздеваться над вами подольше. Ну признайте, вы это заслужили.