Глава 18

Андрей

— Однажды, в студеную зимнюю пору

Я из лесу вышел; был сильный мороз.

Гляжу, поднимается медленно в гору

Лошадка, везущая хворосту воз, — усмехаюсь я, читая стихи, пока мы пешком через метровые сугробы пробираемся с отцом в лес за той самой ёлочкой.

Мне до сих пор неведомо, зачем мы это делаем, когда в городе вполне законно продают кучу ёлок на любой вкус.

Но мы не ищем лёгких путей.

— Молодец, Андрюха, хоть что-то выучил, — стебет меня отец, пробираясь через сугробы глубже. — Ну, продолжай, что там дальше? Хорошие стихи.

— Ой, я как ремнём получил за то, что этот стих не выучил в четвёртом классе, так память и отшибло.

— Нечего было отшибать, видимо, — ухмыляется батя. — А ты только ремень из детства помнишь? Ничего хорошего в памяти не осталось?

— Ну, почему же, осталось… — выдыхаю я. — Бать, давай после новогодних праздников просто съездим ко мне. Погостишь немного, посмотришь, как я живу, плюсы и минусы столицы отметишь, — начинаю старую песню о главном, пытаясь заманить отца к себе.

— Нечего мне там смотреть. Живёшь там хорошо – и слава богу, — отмахивается отец. — Будешь приезжать почаще – буду рад, а не будешь – тоже пойму.

— Ну че началось-то? — страдальчески выдыхаю я. Настю, что ли, подключить, как тяжёлую артиллерию? Внученька у нас в почёте. Может, ее послушает.

Чтобы Настю подключить к агитации на переезд отца, надо мне сначала её уговорить уехать со мной. Была одна задача, а теперь это целое уравнение.

— Бать, давай вот эту ёлку, — останавливаюсь возле вполне симметричной красавицы.

— Нет, эта не подходит, — заявляет мне отец, продолжая идти вглубь леса. — Эту рубить нельзя.

— Почему? — закатываю глаза, накидывая капюшон и отряхивая снег, который осыпается с веток.

— Потому что нельзя, — бурчит отец. Исчерпывающий ответ.

— Да они все одинаковые, какая разница?

Ну не хочется мне больше играть в лесника. Так себе романтика, скажу вам. Я до мозга костей городской житель. Любоваться природой предпочитаю с балкона домика в стиле шале.

— Большая разница. Иди, я сказал! — грозно произносит отец и очень бодро пробирается через сугробы.

Иду за ним, проклиная всё на свете. Ноги замерзли, нос сейчас отвалится, а бесконечный снег так и норовит попасть за шиворот.

Минут через десять поисков той самой ели отец, наконец, останавливается перед вполне приличной пушистой полутораметровой ёлкой.

— Это вообще законно? Нас не загребут за эту красавицу? — интересуюсь я.

— А ты кричи громче, — фыркает отец.

Батя, конечно, у меня зачётный: и подзатыльник даст, если надо, соседку приютит и ёлки воровать научит.

— Отличный выбор. Только на фига топор-то ты взял? Пила бы лучше подошла, — очищаю снег вокруг ствола.

— Бензопила у меня сломалась, зараза такая, а моей ручной пилой мы до утра тут будем пиликать, — отец передаёт мне топор и с важным видом садится на ствол поваленного дерева. — Давай, начинай. Посмотрим, не зря ли ты в своих столицах мускулы качал.

На «слабо» меня берёт.

Натягиваю перчатки, обхватываю топор, принимаю нужную стойку, замахиваюсь.

Первый удар получается эпичным, и я даже попадаю, только не по тому дереву.

Батя смеётся, качая головой.

— Не на тех ты тренажёрах, кажется, занимался, — комментирует он мой подвиг. — Силу надо рассчитывать и прицеливаться лучше.

— Спасибо, капитан Очевидность, — театрально кланяюсь я.

Это вызов. И я его, естественно, принимаю.

Следующий удар приходится точнее, щепки летят, работа идёт, тело уже начинает гореть от жара.

«А ничего такой с меня дровосек? Отличный фитнес, Морозов. Руки и спина качаются, и одновременно зарабатываю радикулит».

Вхожу в ритм, дерево кренится, ещё пару ударов, и я одержу победу.

— Стой! Замри! — неожиданно кричит мне отец.

Оглядываюсь и застываю с топором в руках. Из-за соседних елей на нас неспешно надвигается лосяра. Огромный, рогатый. Он останавливается в нескольких метрах и смотрит на нас, как на двух идиотов, осмелившихся ограбить его лес.

— Бать, думаешь, он социально адаптированный? — нервно шучу я.

— Замолчи, болезный, — шикает на меня отец. — Не делай резких движений и не кричи. Он просто любопытный.

Сжимаю в руках топор сильнее. Я в общем-то люблю животных. Но за свою задницу переживаю больше.

Лось фыркает, из ноздрей идёт пар, и животное делает шаг в мою сторону, минуя отца. Я его интересую больше. Инстинктивно отступаю назад, спотыкаюсь о корягу и с грацией картошки падаю в сугроб. Топор выпадает из рук и летит куда-то в сторону. А я начинаю истерично смеяться.

Так себе из меня дровосек.

— Да мать твою! — сквозь зубы ругается отец и идёт ко мне.

Лось, видимо, поняв, что от меня не исходит никакой угрозы, брезгливо фыркает и неспешно проходит мимо, уходя вглубь леса. Клоуны, как я, ему не по душе.

А я лежу в снегу и ржу, как конь.

Нормально так мы за ёлочкой для внученьки сходили.

— Не убился? — нависает надо мной батя, тоже смеясь.

— Да вроде…

— Тогда чего разлёгся? — подаёт мне руку. — Пойдём назад, а то тут и волки водятся.

Эта новость заставляет меня махом вскочить на ноги и дорубить злосчастную ёлку до конца.

Мы связываем лесную красавицу верёвкой и тащим её по снегу назад к машине.

— Ну, зато будет что рассказать детям, — усмехаюсь я, когда грузим ёлку на крышу моего внедорожника. Краске и полировке капец. Дорого выходит мне ёлочка.

Но мысль, что эта эпопея вызовет радость у Насти, придаёт бодрости и настроения. Хрен с ней, с машиной, это всего лишь железка. Эмоции девочки дороже.

Всё, Морозов, признай, ты конкретно влип в Анастасию-красу. И без неё уже отсюда не уедешь. Осталось для полного счастья отца уломать, и будет мне настоящая сказка.

Решаю не ехать один за огоньками для Настеньки. А забрать свою конфетку с собой в город. Погуляем по праздничным ярмаркам, пусть выберет всё сама. Девочки это любят. Посидим в ресторанчике, в кино сходим или на каток.

Ой, Морозов, а давно ли ты стал романтиком?

Мой максимум был: ресторан, банальный букет и в койку.

А тут на ваниль потянуло.

А потому что красивых невинных девочек букетами из бордовых роз и устрицами с просекко не впечатлить. Танцы с бубнами в действии. Мне хочется не просто секса, мне хочется нажраться её эмоциями. Чтобы улыбалась мне. И, может, потом мне перепадёт сладкое. Я со вчерашнего дня дико голодный.

— Что за срач у тебя в машине? — недовольно спрашивает отец, рассматривая лепестки роз, которые вчера тут пафосно кидала Аглая.

— Да так, мусор, — ухожу от ответа.

Совсем забыл про пьяный беспредел Утки.

Паркую внедорожник у ворот, помогаю отцу занести ёлку во двор, а дальше привожу салон машины в порядок. Моя краса точно не должна видеть этот гламур, который оставила здесь её сестрица.

Вытряхиваю коврики, пылесошу сиденья, полирую панель, мысленно строя планы на день и наш маршрут с Анастасией.

— Привет!

Давлюсь слюной, закашливаюсь, оттого что меня нагло хватают за зад.

Сжимаю челюсти, выскакивая из салона, и наблюдаю перед собой Аглаю. Которая улыбается во все тридцать два зуба и строит мне глазки.

И выглядит она свежо, несмотря на то, что вчера была в дрова. Присматриваюсь – нет, это тонна косметики замаскировала похмелье.

Да блять! Как не вовремя.

— Добрый день.

Хочется как-то грубо её отшить, чтобы скрылась с глаз моих и не портила настроение. Но… Мне эта Утка ещё нужна.

— Как дела, как себя чувствуешь? — для приличия интересуюсь я, но продолжаю заниматься своими делами, складывая в ящик багажника полироль.

— Ой, не спрашивай, мартини оказался коварный. Я, кажется, вчера наговорила лишнего, мне так стыдно, — хлопает ресницами.

— Да прекрати. Мне нравятся откровенные женщины, — пошло подмигиваю ей.

— Зайдёшь на кофе? Мама уехала в город, — облизывает она губы. — Скрасишь моё одиночество, — подходит ко мне очень близко, нарушая моё личное пространство, и тянет свои руки.

Рефлекторно отшатываюсь. Аглая выгибает брови и надувает свои вареники.

— Я грязный, с отцом в лес ходили, — поясняю своё пренебрежение, а сам посматриваю в сторону дома. Из-за забора нас не должно быть видно. Мне почему-то стремно. Не хочу, чтобы Настя застала мой спектакль.

— Зачем в лес? — продолжает разговор, который на хрен мне не сдался. А я думаю только о том, как быстрее её отшить.

— По дрова, — усмехаюсь я.

— Серьёзно? — тоже смеётся и всё-таки подходит ко мне и водит пальцем по моей куртке, заигрывая. — Так что, зайдёшь?

— Прости, очень хочется, — понижаю голос, — но не сегодня. Дел много, — стараюсь мягко взять её за руку, чтобы оторвать от себя.

Моё проклятье, видимо, продолжает работать, ибо в этот самый момент Настя выходит со двора. А дальше всё, как в самом отвратительном сериале. Девочка на мгновение замирает, распахивая глаза, осматривая нас. Я быстро одёргиваю руки Аглаи и отхожу от неё подальше, словно пацан, которого неожиданно подловили на преступлении.

— Настя, привет! — как-то язвительно произносит Аглая.

Настя ничего не отвечает, стреляет в меня обиженным взглядом, её губы, как у ребёнка, подрагивают. Такая трогательная сейчас.

Она разворачивается и быстро уходит от нас по дорожке. Очень быстро, почти бежит.

— Я ещё хотела узнать, какие у нас планы на Новый год, к чему мне готовиться, — в нашем диалоге какого-то хера появились «мы». — Мама зовёт в город, — продолжает тараторить Аглая, ходя за мной, как привязанная, пока я закрываю багажник, двери и смотрю вслед Анастасии.

«Ну что ты, дурочка, себе там напридумывала? Мне твоя сестрица как кость в горле».

— Аглая, давай поговорим об этом позже, я позвоню, — бросаю ей.

Маска слетает, и мой голос звучит грубо. Но сейчас на это глубоко плевать. Я сажусь за руль и еду за своей обиженной Настенькой. Прям дежавю какое-то. Снова за ней бегаю.