Глава 29

Анастасия

— Настенька, Настюша! — приводит меня в себя Иван Николаевич.

— А? Да, что вы там говорили, курник? — кидаюсь к витрине.

— Ну пусть будет курник, — выдыхает Иван Николаевич, качая головой.

Я в прострации, да. Уже почти месяц я не нахожу себе места. В моей голове пульсирует только одна мысль. Если кратко и отсечь все душевные метания, мысль до безобразия проста: я дура. Идиотка.

— А да, вы же просили пирог с капустой и яйцом, — вспоминаю я.

Мне сложно встречаться и общаться с соседом. Иван Николаевич, конечно, не виноват. Он самый добрый и радушный Дед Мороз на свете. Но он так похож на Андрея. Глазами, улыбкой, выражением лица. Точнее, это Андрей очень похож на отца. А мне тяжело даётся любое воспоминание о нём. Мы были близки совсем немного, а воспоминаний накопилось столько, что, кажется, прошла целая жизнь.

— Даже не думай! — вдруг строго говорит мне Иван Николаевич.

— Вы о чём? — хлопаю ресницами, не понимая. Я опять выпала из реальности и упустила какой-то вопрос?

— Об этом, — кивает на мой телефон на стойке, где открыта вкладка с видами столицы.

Да, я весь день «летаю» там, где мужчина, которого люблю. Хочу понять, что видят его глаза и какая там у него погода. Глупо, да, когда сама отказалась всё это почувствовать. Но по-другому я не могла. Это как вырвать сердце и поделить его на две части. Одну оставить здесь, с отцом, а другую – послать Андрею за тысячу километров. Только так не получится: если сердце разделится, то оно не выживет, и я погибну.

— Да нет, я просто… — прячу телефон за стойку, упаковывая пирог.

— Настенька, давай откровенно, — прищуривается сосед, забирая пирог. — Если представить, что Пётр не болен, полон сил и вообще в его жизни всё хорошо… Ты хочешь в столицу, к этому оболтусу?

Иван Николаевич злится на сына, да. Злится за то, что тот меня обидел. А Андрей не виноват. Он меня не обижал. И я не виновата. Никто не виноват. У нас с ним одни и те же цели и принципы, и они не сошлись в одной точке. От этого очень больно, горько и невыносимо.

— Я хочу к нему. Только к нему, а в столицу не хочу. Там не моё место, — выдыхаю я.

— Все хотят. Особенно молодые особы. Там перспективы, возможности, активная современная жизнь, не то что в нашем захолустье, — вздыхает Иван Николаевич.

— Я, видимо, дефектная и не хочу… — выдыхаю. — Никогда не хотела. Я была там с отцом, помните, три года назад? И уже тогда поняла, что большой город – это не моё. Я, видимо, не из этой жизни…

— И всё же. Что тут такого уникального? — не унимается сосед, вытягивая из меня душу.

— Тут… Тут мой дом. «Сказка». Вот эту стену мы с мамой разрисовывали вместе, а вот эти чашки долго выбирали, споря, а вот эти занавески мама шила сама. Тут её душа и моя душа. Папа один, в столицу он не поедет, как и вы. А даже если мы поедем, нам не будет там хорошо.

— Вот. Поэтому даже не думай оставить душу здесь и бежать за этим гадом.

— А если моя душа разрывается и мне очень больно без него? — всхлипываю я.

— Жди.

— Чего ждать? Когда всё пройдёт? Оно же никогда не пройдёт! Понимаете, с каждым днём становится всё больнее и больнее. И страшно… — глаза снова наполняются слезами.

Мне так хорошо было с Андреем; наверное, как никогда в жизни. И всё время кажется, что так хорошо никогда уже не будет, и я упустила своё счастье, потому что не шагнула ему навстречу. И виды столицы я смотрю, не потому что любопытно, а потому что пытаюсь представить себя там. Я пытаюсь всё-таки разделить своё сердце на две части и понять, как после этого не умереть.

— Ждать, когда он перебесится и вернётся, — цокает Иван Николаевич.

— С чего вы взяли, что он вернётся? Он звонил вам? Вы говорили? — вспыхиваю надеждой.

Потому что мы больше не общались. Андрей улетел в тот же день. Я знаю его номер телефона, он знает мой, но никто из нас так и не решился на контакт. Мне то обидно, то жутко на него злюсь, и я пишу ему сообщения. Очень длинные и очень некрасивые. А иногда пишу всего пару слов о том, что люблю и рыдаю каждый вечер в подушку. Но так и не отправляю эти сообщения. Я чего-то жду от Андрея. А он – от меня. Или мне только так хочется думать, что он чего-то от меня ждёт. На самом деле, конечно, уже не ждёт. Он окунулся в свою жизнь и вычеркнул меня.

— Нет, не звонил, — отрицательно качает головой.

Сдуваюсь. Но всё равно отчаянно жду его звонка, пусть даже не мне. Дура. Самое паршивое, что я не могу даже обвинить Андрея в том, что он меня бросил. Не бросил же ведь, он предложил лететь с ним. Это же я не смогла. И он не смог остаться по тем же причинам. Наши жизни настолько разные, что смогли пересечься только на мгновение. На очень прекрасное и самое сладкое мгновение. Мне нравилось в этом мгновении всё, даже наши перепалки и обиды.

— Ждём, когда этот обалдуй одумается и прискачет на своём белом внедорожнике, — ухмыляется Иван Николаевич.

— Да не вернётся он. Он не может.

— Чего это не может? Взрослый мужик, может всё. Посидит там один, подумает, что ему дороже, найдёт выход и вернётся.

— А если не вернётся? — всхлипываю я, начиная нервно натирать стойку, хотя она чистая.

Мне всё время кажется, что я упускаю время, и если уж бежать к нему, то как можно скорее. Иначе Андрей меня забудет, и я буду уже не нужна. Он такой мужчина, что долго страдать не станет. Он самый замечательный, такие долго в одиночестве не остаются.

— А если не вернётся, тогда я оторву ему голову, — строго говорит Иван Николаевич. — Я ему, кстати, обещал открутить башку за тебя. Да и зачем тебе такой мужчина, который не вернётся? Значит, он того и стоит.

Киваю, но скептически поджимаю губы. Почти месяц прошёл… Не вернётся он.

— Настенька, дай ручку и листочек, пожалуйста, — просит у меня Иван Николаевич.

— Да, сейчас, — вырываю листочек из блокнота и протягиваю ему вместе с ручкой.

— Пиши, — подмигивает он мне.

— Что писать? — зависаю ручкой над листком.

— Желание своё. С отцом же сработало. Вот вернулся живой и здоровый.

— А-а, — усмехаюсь. — Так Новый год прошёл. Волшебство закончилось.

— Пиши, — настаивает он.

Ладно. Чтобы не расстраивать соседа, пишу: «Хочу, чтобы Андрей вернулся».

Я, конечно, много чего хочу написать, но не хочу, чтобы это сокровенное и болезненное читал Иван Николаевич.

Сворачиваю листок и протягиваю Ивану Николаевичу. Он прячет записку в карман, берёт свой пирог и уходит.

Если бы было так всё просто. Но новогодняя сказка закончилась. Осталась реальная жизнь без чудес и прикрас.

Андрей

Мне всегда нравилась моя квартира. Шестой этаж в новой девятиэтажке, в современном ЖК, с благоустроенной территорией, террасой и парковочным местом. Мне нравится ремонт, который я недавно закончил, и новая мебель. Я только недавно рассчитался с банком за всё это добро и был вполне удовлетворён своей жизнью. А теперь, поднимаясь утром с кровати, я не чувствую себя дома. Словно это всё чужое и не моё. Отвратительный диссонанс.

Мне никогда не было скучно. Работа, друзья, новые знакомства, девушки. Я даже мечтал о редком уединении. А теперь тоскливо даже среди людей.

Совершаю каждодневный ритуал не потому, что хочу, а потому что вроде так надо. Принимаю душ, бреюсь, подставляю чашку под кофемашину, прикуриваю сигарету, включая вытяжку. Курю, наблюдая, как наполняется чашка ароматным кофе.

Беру телефон, чтобы посмотреть рабочую почту и решить какие-то дела, которые как бы надо решать. Отпиваю глоток кофе, но почему-то пролистываю приложение с почтой и захожу в галерею.

Ах, забыл уточнить, это теперь мой новый утренний ритуал. Каждое утро за сигаретой и кофе я смотрю на неё.

Персиковая майка сползает с хрупкого белого плеча, сонные припухшие губ тянутся ко мне за поцелуем, а нежные руки обнимают свежие цветы. И я почти чувствую вкус ее утреннего поцелуя. На таком воспоминании живу уже почти месяц и заставляю себя крутить этот мир без неё. Поглаживаю такие родные и манящие губы на экране, прикрывая глаза, уплывая в тот день, когда я мог почувствовать их вкус.

И психую, откидывая телефон на стол. Глубоко затягиваюсь сигаретой до тошноты, до жжения в лёгких, потому что я перестаю ощущать их вкус. Моя память несовершенна, и с каждым днём всё стирается.

Тушу сигарету в пепельнице на подоконнике, допиваю кофе, не чувствуя вкуса, и иду одеваться.

Ноутбук, телефон, бумажник, накидываю куртку, выхожу из квартиры, которая мне перестала нравиться. Вроде полностью моя квартира и не моя одновременно. Не чувствую себя дома.

Всё чёртова «Сказка», которая меня затянула так, что я никак не могу выбраться из этого морока. Или то самое проклятие от бабы Яги. А я, идиот, полагал, что это всё бред собачий. Прокляли, так прокляли, мать вашу.

Сажусь в кафе, заказываю завтрак, пытаясь работать. Мне нужно загрузить голову так, чтобы вытеснить все бесперспективные мысли.

Я, конечно, могу взять билет и умчаться к ней, чтобы вкусить этих губ, подышать ей, залюбить. А дальше что? Только продлить агонию. Она в мою жизнь не окунётся и не оставит свою ради моей. И всё опять повторится по кругу, но больнее будет вдвойне.

На хрен сладкие невинные конфетки, они, оказывается, очень вредные и отравленные.

Только легче от этой моей установки не становится, и вместо работы я зачем-то смотрю свободные даты на вылет.

Нет. Захлопываю ноут. Так нельзя.

— Девушка, а есть кофе с коньяком? — интересуюсь у официантки.

Поздравляю тебя, Морозов, ты начал бухать с утра. Дальше что?

Я очень плохо сплю, плохо ем и лажаю в проектах. Вот теперь ещё бухаю на завтрак. Дальше что?

А может, на хрен её желания и потребности? Можно поступить как эгоистичная сволочь и не искать эти чёртовы компромиссы? Приехать, забрать с собой насильно и заставить жить мою жизнь со мной? Нет. От этого никто счастлив не будет. Я хочу её искренних доказательств «люблю». Без грёбаных «но». Не хочу никаких «но» в своей жизни. Хочу вопреки.

До хрена хочу, да, я знаю. Значит, меня недостаточно любили. Значит, я недостаточно сделал и сказал о своей любви. Значит, это не моё, и я ошибся.

И я всё уже для себя решил, но снова захожу в галерею, рассматривая свою болевую точку, и хочу почувствовать вкус её губ.