*Глава двадцать первая — Один.

— Больше я от тебя ни на шаг.

Голос Симара был упрям и решителен, но я лишь закатила глаза, подперев щеку ладонью.

— Ну конечно. И в уборную тоже вместе? Или ты собираешься там караулить с мечом на изготовку?

Он прищурился, но ничего не сказал — явно подбирал аргумент посерьёзнее. Однако я уже знала: если он не перестанет таскаться хвостом, призраки меня сожрут — от скуки. Они терпеть не сидеть у меня в спальне.

Генас, наблюдавший нашу перепалку из-за стойки, усмехнулся и, заметив моё недовольное выражение лица, решил вмешаться.

— Я думаю, что теперь никто и не посмеет прикоснуться к Ти, — протянул он, потягивая травяной настой. — Кто станет спорить с безусловной властью генерала Ноа?

Я бросила на него благодарный взгляд, но Симар, напротив, помрачнел.

— Ноа сейчас в вылазке, — буркнул он, скрестив руки на груди. — Даже мы не знаем, куда он направился. Так что нет. Я больше ни на шаг из этой чайной. Вон, — он ткнул пальцем в угол возле камина, — туда я брошу свои кости после закрытия.

— Очень романтично, — пробормотала я. — Уж постарайся не мешать посетителям своим посмертным присутствием.

Ответить он не успел.

Наверху послышался грохот — резкий, злой, как будто кто-то с силой обрушил мебель. Призраки. Они явно давали понять, что их терпению пришёл конец. Воздух сгустился, как перед грозой, и я почувствовала, как по спине прокатилась волна холода.

«Прелестно, — подумала я, вскочив на ноги. — Вот теперь точно пора избавляться от няньки. Пока всех нас тут не утащили в призрачные дали разъяренные призраки».

Но прежде чем я успела озвучить план, дверь чайной распахнулась с характерным скрипом. В помещение ворвалась госпожа Марлин — вихрь в корсете и бархатной накидке, несмотря на то, что лавка была ещё закрыта.

— Голубчик, — обратилась она к Симару, стягивая перчатки с достоинством полководца, — а ты, что это вокруг нашей красавицы трёшься?

Симар поперхнулся воздухом, но Марлин не дала ему рта раскрыть:

— Ежели понравилась — женись. Ежели нет, держись от неё подальше.

Повисла пауза. Даже призраки наверху будто замерли, прислушиваясь.

Симар покраснел до кончиков ушей, я опустила глаза, изо всех сил стараясь не рассмеяться, а Генас тихо прыснул в платок.

— Я… это… — Симар явно не знал, куда деваться. — Я просто охраняю.

— Охранять — это хорошо, — кивнула Марлин, оглядывая его с ног до головы. — А жениться еще лучше. Вон какая Тейюшка у нас красавица. Просто загляденье.

Я всё-таки не удержалась и тихо хихикнула, когда Симар, бормоча себе что-то под нос, покидал пределы чайной. Мы-то с Асирой давно прознали, что ему по душе одна ткачиха. Красавица, умница, скромница. Точно не такая егоза, как я.

— Спасибо, госпожа, — пробормотала я.

– Спасибо, это хорошо. Но еще лучше, расскажи-ка мне, что у тебя с Ноа БарЭмом.

— Спасибо, госпожа, — пробормотала я, приглаживая выбившуюся прядь волос и надеясь, что Марлин не решит устроить допрос на месте.

— Спасибо — это хорошо. — Она сложила перчатки аккуратной змейкой и уселась в кресло у стойки, глядя на меня с прищуром. — Но ещё лучше — расскажи-ка мне, что у тебя с Ноа БарЭмом?

Я поперхнулась воздухом, словно меня ударили под дых. Чуть не выронила миску с кипятком, которым собиралась заварить чай. Горячая вода плеснула на руку, но я даже не почувствовала боли.

— С кем? — переспросила я, чувствуя себя полнейшей идиоткой. Как будто я не знала, кто такой генерал Ноа БарЭм. Как будто это не он вчера спас меня от мерзкого преступника. Как будто его взгляд — обжигающий и властный — не прожигал меня насквозь каждый раз, когда задерживался чуть дольше положенного.

— Ну не с этим же, дитя, — фыркнула Марлин, махнув рукой в сторону двери, намекая на бедного Симара. — С генералом. Слухи о вас ходят… ужас сколько. То он тебе с обустройством чайной помогает, то вмешивается в твои договорённости со стеклодувом, то спасает от всяких отморозков. Да что происходит, в конце концов?

Я была в шоке. Откуда она всё это знает? О вчерашнем инциденте не мог знать никто, кроме Симара и Генки, которым я впопыхах всё рассказала. Это какая-то фантастика!

Я вздохнула, ставя чашки на поднос. Надо как-то выкрутиться из этой щекотливой ситуации.

— У нас ничего нет. Абсолютно. Он просто… Тогда мэра не было, и ему пришлось разбираться. Один раз. По долгу службы.

— Хм, — Марлин с сомнением поджала губы. — По долгу службы, говоришь? А по долгу сердца? Что же, по-твоему, движет им?

А что — по долгу сердца? Этот сердцеед, наверное, уже не одно сердце разбил. Ходит надутым индюком, перья распушил и доволен, что на него вешаются все подряд. Нечего ему делать в моей чайной.

— Я слишком простая для такой значимой фигуры, — выдавила я, чувствуя, как щёки предательски алеют. — Я… я просто чай завариваю. У нас даже общих тем нет.

— Это ты так думаешь, — загадочно улыбнулась госпожа Марлин. В её глазах плясали чертята. — Сомневаюсь я, что Ноарис БарЭм стал бы тратить своё драгоценное время на ту, чьи слова его раздражают. Он, знаешь ли, не любит пустозвонов, подхалимов и глупцов, которые следуют за толпой. Ты отличаешься от всех, кто его окружает.

— Госпожа… — Я уже не знала, куда деваться, чувствовала себя мышкой, загнанной в угол. Ну не рассказывать же ей правду о том, что я вообще из другого мира и времени! — Может, чаю?

— Чай — это всегда кстати, — она подмигнула. — Но от ответа ты не ушла. Как пойдёте свадебные венки выбирать — зови!

Бедный Генас, как по команде, вдруг стал чрезвычайно заинтересован полкой со специями, делая вид, что ничего не слышит. Я поставила перед госпожой Марлин чашку чая, которую приготовила для себя.

— Я максимум могу выбрать веник для выметания самовлюблённых индюков из моей чайной, — съязвила я, чувствуя, как внутри меня закипает раздражение. — Поверьте, меня куда больше интересуют продажи, чем попытки строить отношения с главным хамом этого города.

— О, дерзость — добрый знак, — довольно кивнула она, словно мои слова её ничуть не задели. — Значит, и он тебе не безразличен. У него внутри столько льда, что без огня не растопить.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь чайной скрипнула, прервав меня. Симар заглянул внутрь, увидел, что сваха Марлин всё ещё здесь, и поспешно ретировался, словно спасаясь от чумы.

Бедный.

— А ведь я его помню, — вдруг произнесла она, словно погрузившись в далёкое прошлое. — Совсем ещё мальчишкой.

— Симара? — уточнила я, немного растерянно.

— Его тоже, но в основном Ноа, — ответила Марлин, и в её голосе прозвучали нотки нежности.

Я замерла, словно меня парализовало. Даже Генас, всегда такой невозмутимый, слегка повернул голову, удивлённый неожиданным откровением.

— Моя сестра, царствие ей светлое, управляла приютом на Верхней насыпи, — продолжила госпожа Марлин, и в её глазах отразились отблески воспоминаний. — Тогда времена были другие. Жёсткие. Голодные. Мы с ней редко виделись, но о своих подопечных она рассказывала много. Особенно — об одном.

Она замолчала на мгновение, словно собираясь с мыслями.

— О мальчике с чёрными, как ночь, глазами и белыми, словно первый снег, волосами. Смышлёный, молчаливый, тихий, как мышь в углу, — она кивнула своим воспоминаниям, и на её лице появилась едва заметная улыбка. — Хрупкий был, как тростинка, один ветер — и шрамы. Но сильным стал не тогда, когда вырос. Нет. Сильным стал, когда начал драться за других. За тех, кто слабее, чем он сам.

В чайной повисла тишина — звенящая и напряжённая, словно натянутая тетива лука. Я боялась нарушить её, боялась прервать этот поток воспоминаний.

— Его не били — он вставал между. Его кормили — он отдавал свою пайку младшим. А потом ввязался в драку с тремя старшими, заступился за девчонку из новеньких — и вот тогда, — она щёлкнула пальцами, — он стал настоящим. Потому что боль себе он перенёс. А боль другим — нет.

Я молча смотрела на неё, и в голове всплывали собственные воспоминания. Дети — самые жестокие существа на свете. Я знала об этом как никто другой. Выросшая в приюте, я не раз сталкивалась с подлостью, двуличием, не сдерживаемой агрессией. И тоже постоянно ввязывалась в драки, чтобы спасти тех, кто слабее. Меня ругали, наказывали, угрожали авторитетом старших педагогов, но я не поддавалась. Именно тогда я поняла: власть, основанная на страхе, — ничто.

— Он хорохорится, — продолжала Марлин мягко, — но в душе этого мужчины не хамство, не жестокость и не злость. Он соткан не из силы, не из славы. А из боли и преданности. Инстинкт защитника всегда был его движущей силой. И именно этот инстинкт доведёт его до беды, Тейя.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидела тревогу.

— Потому что когда беда рядом — он идёт в бой один.

С этими словами госпожа Марлин ушла, оставив после себя тёплый аромат гвоздики и неожиданную тяжесть в груди.

Я стояла молча, переваривая услышанное. Столько информации — всего за одно утро. Была ли она мне полезна? Не знаю. Но вдруг стало страшно. Не за себя. Не за чайную. Не за призраков, которые устали сидеть наверху и готовы со дня на день показаться Симару. Мне стало страшно за него. «Ноа сейчас в вылазке. Даже мы не знаем, куда он направился».

Я была уверена: он отправился в одиночный бой с неведомым врагом. С тем, кого они все так долго ищут.

Один на один с опасностью.