Глава 32 Неожиданный подарок

Евдокия Я сидела в своей комнате, сжимая в руках конверт с официальным уведомлением о погашении долга купца Попова и переводом довольно-таки крупной суммы в моё распоряжение. Дедушка Лизоньки сдержал слово и вернул то, что когда-то занял о отца Евдокии. Отрадно было понимать, что в этом мире жили не только подлецы и грешники, но и люди чести, которые держали слово и дорожили старой дружбой. Я получила дополнительные средства в добавок к тем, которые уже имелись у меня после того, как Николай Озеров выплатил аренду за весь срок наперёд. Но радости мне это не доставило и на сегодня оказалось не последним неожиданным сюрпризом. На постели лежал раскрытый свёрток с самым красивым платьем, которое мне доводилось видеть. Шёлковое кроваво-алое творение швейного искусства было словно не от мира сего. Ткань струилась, как ручей, и была такой гладкой на ощупь, что казалась ненастоящей. Открытые плечи и линия декольте были отделаны искушейшей вышивкой, по спине шла шнуровка чёрными лентами, а талию выделял такого же цвета широкий пояс. Платье было подарком. Нарядом к предстоящему приёму у Шевлягиных. Сшитым на заказ в самой дорогой швейной мастерской города. Да, не выписанным из столицы или Москвы, но настолько шикарным, что у меня дух захватывало при одном только взгляде на него. К свёртку прилагалась записка, которая и стала причиной моего (и не только) недоумения. Но, давайте, по порядку. Лизоньку я, конечно же, пригласила в дом на чай. В лавке беседовать не хотелось. Агриппина удивилась, увидев, что мы вернулись вместе, но вопросов задавать не стала. Вскипятила самовар, поставила на стол угощения. Я в четвёртый раз за день чай пить не стала, попросила её ароматных пирожков, а вот Попова от крепкого напитка не отказалась. – Как ты себя чувствуешь? Оправилась уже? – поинтересовалась Елизавета, отпивая чай из фарфоровой чашки. – Да. Было тяжело, но я это пережила. Благодарю за заботу, – улыбнулась девушке, которая явилась явно не просто так. – Спасибо, что передала дедушке мою просьбу. Он не отказал в помощи. – Ах, да! Я же за этим и приехала, – спохватилась блондинка, похожая на куколку. – Вот, – передала мне конверт. Открывать его в присутствии лучшей подруги Евдокии я не стала. Хотя был уверена в том, что ей прекрасно известно, что именно находится внутри. – Рада, что тебе лучше. И что ты собралась на званый вечер. Как раз хотела тебе о нём рассказать, – притворно улыбаясь, сообщила мне Лиза. – Посмотришь, какая из нас с Николаем отличная пара получилась. Ты была права, мы отлично подходим друг другу. И если раньше я ещё в этом сомневалась, то теперь уверилась, что лучшего кавалера мне не сыскать. Такой он галантный, заботливый, начитанный. А уж как глянет, у меня сердце заходится. Как же мне повезло, что ты тогда очаровалась Щербаковым и отказала Озерову! Уж извини, но тут ты сама виновата… Девушка трещала без умолку, а я только и могла что слушать и кивать. Что тут скажешь? Ведь Евдокия действительно отказала Николаю, да ещё и прилюдно и не очень красиво. Будь я на её месте, наверное, повела бы себя иначе. Во-первых, у меня самой сердце было не на месте, когда Озеров находился рядом, и я навряд ли стала бы привередничать, предложи он мне встречаться. А если бы и сделала это, то уж точно не на глазах у целой толпы и не в оскорбительной манере. – …и я очень надеюсь, что на этом вечере он наконец-то объявит о нашей предстоящей свадьбе. Вся Коломна знает, что мы – пара, да и решительности Коленьке не занимать. Знаешь, как он целуется! Ах-х-х! Лиза мечтательно закатила глаза, а я про себя подумала, что “Коленькой” можно было назвать какого-нибудь увальня с пузиком, но никак не Озерова. А ещё о том, что как раз-таки знаю, каково это – ощущать его горячие губы на своих. Вспомнила, как сорвалась на стон в его объятьях и как бессовестно ответила на поцелуй. И ведь даже не корила себя за это, не пожалела, хотя и краснела всякий раз, вспоминая о том жарком порыве. Стало интересно, знает ли подруга о том, что её пара не отказывает себе в удовольствии обхаживать и других женщин? И немного завидно. Ведь мне такой, как Николай, не встретился и теперь уж точно не попадётся, так как я отчего-то всех мужчин начала сравнивать именно с ним. – Ты чего это? Нехорошо? – заметила мою реакцию собеседница. – Позвать прислугу? – Нет, не нужно, – поспешила осадить подругу. Не хватало ещё, чтобы она кликала няню служанкой или раздавала в моём доме указания. – Всё со мной в порядке. Давно в свет не выходила, вот и задумалась. – Так может и не стоит? – тут же уцепилась за мои слова Лиза. – Посидишь дома, отдохнёшь. Дел у тебя, поди, невпроворот. Лавка чайная, опять же. – Может, ты и права. Лавкой мне и впрямь стоит заняться вплотную. Тем более, что с долгами покончено, и я постепенно начинаю получать прибыль как от неё, так и от торговли пастилой. Да и арендная плата – отличное подспорье. – Сама не знаю, зачем упомянула о том, что сдаю помещения. Хорошо, что не сказала кому. – Не дамское это дело – фабрикой заправлять, – фыркнула блондинка, отпивая крепкий напиток из чашки. – Другое дело чай. Коробочки, чашечки, блюдца. Красота. – Что ты? Я в производственные дела ни-ни. У меня для этого управляющий имеется, – начала закипать я, но снова не договорила и не упомянула, кто именно занимается делами фабрики, хотя меня так и подмывало это сделать. – На мне лавка и дом. Не стоит себя перетруждать. Я, может, и овдовела, но женщиной быть не перестала. Поэтому и на приём собралась. Устала в четырёх стенах сидеть. Наигранно вздохнула и собралась уже поинтересоваться, не хочет ли моя собеседница поделиться какими-нибудь другими новостями, помимо тех, что касаются её личной жизни, как в комнату вошла Агриппина. – Евдокия Петровна, простите, что прерываю вашу беседу. Но вам там подарок привезли. Куда отнести прикажете? – скромно стоя в дверях, спросила няня. – Ой, как интересно. От кого? – тут же полюбопытствовала Лиза. – Так а можно ли сказать-то? – Агриппина посмотрела на меня так, будто искала защиты или действительно не хотела говорить. – Конечно. Я, если честно, подарков не жду. От касатика поди? – вспомнив, как няня называла Константина, уточнила я. Кто ещё мог прислать Евдокии подарок? Пылкие чувства к ней испытывал как-раз таки Шевлягин, а значит логичным было бы отправить что-то своей возлюбленной. – Нет. Лучше б и правда от него. Я читать-то плохо умею, но там записка была. А на ней печать. Знакомая. – Женщина протянула мне конверт, но в руки его взять я не успела. Лиза вскочила с места, взглянула на упомянутую сургучную печать, выхватила сопроводительную записку, и её красивое кукольное личико пошло красными пятнами. – С какой стати? – нахмурив брови, уставилась на меня девушка. – Почему это принесли к тебе домой? – Что-то не так? – подозревая, что её реакция вызвана не просто любопытством, поинтересовалась я. – Это печать торгового дома Озеровых. – Лизу начало потряхивать, она смяла конверт в трясущейся от злости руке, а на меня зыркнула так, будто я в одно мгновение превратилась из подруги в самого заклятого врага. – И я сильно сомневаюсь, что внутри спиртное. Тара не та, дорогая моя. Да и зная, настолько тебе противен алкоголь, сомневаюсь, что ты приобрела нечто подобное и попросила привезти посыльным. Попова была в ярости. – Ничего я не приобретала. Впервые вижу этот свёрток и понятия не имею, что в нём. – Значит ты не будешь против, если я прочту записку? – и не дожидаясь моего ответа, внучка старого друга моего отца вскрыла конверт, достала его содержимое и… стала уже не пятнистой, будто корь подхватила, а пунцовой, словно спелый томат. Её и без того тонкие губы сжались в линию, дыхание стало частым и прерывистым. Мне даже показалось, что когда она перевела на меня взгляд, девушка ощерилась, словно кошка на дворового пса. – Вот значит как? А я-то считала тебя подругой, Евдокия, – процедила она сквозь зубы. – Что ж, видно, ты снова взялась за своё. Лиза смяла записку, швырнула её на пол, демонстративно топнула ножкой и, состроив обиженную гримасу, добавила: – Подарки подарками, но если увижу тебя подле моего жениха, все космы повыдергаю. Из дома теперь уже, видимо, бывшая подруга Евдокии, выскочила, не надев даже пальто, которое так и осталось бы на вешалке, если бы за ним не прибежал паренёк-извозчик. Пребывая в полном шоке, я поднялась с места, отыскала на полу записку, расправила и прочла: “Твои изгибы помнят руки, Хранят они и запах твой. И в памяти свежи те звуки, Что окружали нас с тобой. Я, как нектар, тебя пытался Испить до дна, но все ж не смог. Тобой я долго наслаждался В тот час. О, как же он далек! Я повторить хочу все снова, К тебе стремлюсь я всей душой. Скажи мне три заветных слова: «Я жду тебя, мой дорогой». О.Н.” Щёки запылали огнём, сердце забилось в груди перепуганной пташкой. Нужно было быть последней идиоткой, чтобы не понять, кто написал эту записку. Печать, инициалы, стихи с конкретным намёком не просто на флирт, а на нечто большее. Хотя в текущих обстоятельствах и временных рамках такие строки казались чистым непотребством и доказательством того, что их автора и его даму связывали далеко не платонические чувства. И всё между ними было. Возможно, даже не один раз. Конечно же, Лиза сделала свои выводы и разозлилась. Её жених отправил подарок не ей, да ещё и с таким сопровождением. Да я бы на её месте сразу сопернице “космы повыдёргивала”, а она ещё сдержалась. Но я-то знала, что Озеров не мог мне такого написать. Его почерк я запомнила очень хорошо, да и на “ты” он ко мне обращаться избегал. Не синеглазого это было рук дело, но я почему-то всё равно зарделась при одной только мысли, что записка от него. А когда развернула шуршащую бумажную упаковку подарка и вовсе потеряла дар речи. Алое великолепие в обрамлении чёрной кружевной вышивки не просто выглядело дорого, оно кричало о том, что за него уплачены огромные деньги, и другого такого платья не сыскать не только в Коломне, но и во всей империи. – Батюшки святы! Это что же делается-то, Евдокия Петровна? – всплеснула руками Агриппина, рассматривая подарок и пребывая в полном шоке, как и я сама. – Такие подарки только шибко богатые господа своим дамам присылают. Или влюблённые до чёртиков. – Верно говоришь, няня. Или шибко богатые и влюблённые черти, – ответила я, проводя по дорогой ткани подушечками пальцев. Она ничего не сказала, только зацокала языком, принялась читать “Отче наш” и неистово креститься, и ушла из комнаты, бормоча себе под нос молитву. Мне же стало не по себе. Во-первых, от того, что в планы Купидона и Безымянного, а значит и мои, вмешался кто-то ещё. Во-вторых, потому что мне было до тех самых чёртиков приятно получить подарок от Озерова, хотя я и знала, что он его не отправлял. А стихи… только разбередили душу, заставив вспомнить все те жаркие поцелуи и пламенные касания, которыми он меня одаривал, пока не вспомнил кем является. Синеглазый сказал, что кроме ребенка ( а это уже весомый аргумент), его с Евдокией ничего не связывает, но почему тогда я не могу выкинуть его из головы?