Глава 39 Судьба

Евдокия Щербакова – Вот, значит, как всё случилось на самом деле, – я вздохнула, понимая, насколько всё серьёзно и в какой тугой клубок связало наши судьбы. – Что же теперь будет? – Я со всем разберусь, не переживай, – услышала уверенный ответ Нильса. Мы сидели на лавке в предбаннике, закутанные в простыни, и никак не могли выпустить друг друга из объятий. Хотя я-то точно не могла, а он просто не спешил этого делать. – Как так вышло? Почему мы? – Вопросы роились, не давая покоя. – Господи! У меня в голове такая каша. Я до сих пор не верю, что наконец-то вернулась в своё тело и не брежу. – Прости. Это я виноват. Не смог тогда поправить тебе память без последствий, не отдавал себе отчёта в том, что делаю, а теперь уже поздно. Всё, что ты знаешь о жизни Лизы Берсеневой, к сожалению, никуда не исчезнет. Я положила голову на плечо Озерова и обвила его руками за шею. – Может, оно и к лучшему? – спросила, вдыхая его запах. Такой приятный и… родной. – Теперь я знаю, как должна сложиться моя судьба. Как назову дочь, за кого выйду замуж. – Боюсь, что в грядущее будут внесены некоторые изменения. – вздохнул он обречённо. – Меня, как Николая Озерова, это радует, но чёрта, который поселился в моём теле, нет. – Купидон – не чёрт, – хихикнула я. – Он Бог. Сам же мне говорил, что сводишь людей вместе, чтобы они были счастливы. – Бог. Чёрт. Какая разница? То, что внутри меня, – от лукавого. Да, он даёт мне силу вершить судьбы и не только, но вынуждает подчиняться указаниям Вселенной. Отрекаться от собственных желаний и мириться с предначертанным. Милая моя Дося, я на такое не подписывался. И, будь он хоть самим Вседержителем, если замысел его основан на том, чтобы снова отдать тебя другому, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы этого не допустить. Синеглазый говорил настолько уверенно, что я поверила: на поводу у Купидона он не пойдёт. – Разве может простой смертный воспротивиться воле Вселенной? – спросила всё же после нескольких минут молчания. – Нет. – Как же… – Добрая моя девочка, – усмехнулся Николай. – Уж не знаю, надолго ли, и как всё сложится, но в данный момент простым смертным меня назвать сложно. А это…– он указал на ленту света, которая связывала теперь нас крепко-накрепко, – источник силы. Практически неиссякаемый. И я намерен использовать его в своих целях. И если кто-то, будь-то даже я сам, попробует мне в этом помешать, у него ничего не выйдет. – Надо же какая уверенность. – Я взглянула в его красивые глаза и улыбнулась. – Но всё это станет возможным, только если ты пообещаешь мне кое-что. – Что же? – Быть счастливой, а всё остальное я сделаю сам. Озеров легко коснулся губами моего лба и поднялся с лавки, держа меня на руках. “Вот это силища!” – подумала я, цепляясь покрепче. – Нильс, скажи… – Тш-ш-ш. Ты устала. Отдохни. У нас ещё будет возможность поговорить. Мне хотелось спросить про платье, про стихи, но после всего, что случилось, разморило так, что я едва могла держать глаза открытыми. То и дело зевала. Совестно было, но в то же время так хорошо и спокойно, что я просто расслабилась и не заметила, как провалилась в мягкое, пушистое, пахнущее лимонами и яблоками нечто. Проснулась на следующее утро в своей постели. – Обоснулися, голубушка? – услышала голос Агриппины, который теперь воспринимала иначе. Вернее, так как должна была. – Доброго утра, нянюшка, – улыбнулась ей, ощущая, как в груди разливается тепло. Эта женщина меня вырастила, читала мне вечерами сказки, учила ходить и следила за чистотой моего гардероба и помыслов. Мама, конечно, всегда была рядом, но с такой непоседой, как я, одной ей было не управиться. Вот и пришла на помощь Агриппина, за что ей сердечное спасибо. Даже после моих истерик и заявления о потере памяти женщина оставалась подле меня и заботилась как о родной дочери. – Поди-ка сюда. Обнять тебя что-то захотелось. Я откинула одеяло, поднялась с постели и поманила няню к себе. – Что это вы, Евдокия Петровна? Никак в баньке всё же угорели? – женщина подошла ко мне и приложила тёплую ладонь ко лбу. – Нет, – обняла её, вспоминая, чем именно занималась вчера в срубе вместо того, чтобы мыться. Уткнулась носом в нянино плечо. – Я соскучилась, Пина, – назвала её так, как когда-то кликала, будучи ребенком. Пышнотелая старушка вздрогнула и обняла меня в ответ. – И впрямь не угорели. Давно вы меня так не называли, барыня, – всхлипывая над моим ухом, сказала няня. – Стало быть, поправились. Вот и ладненько, вот и хорошо. А я верила. Знала, что не может Господь Бог мою девочку оставить. Столько горя на ваш век пришлось. Немудрено, что не справились да приболели. – Теперь всё хорошо, нянюшка. Всё будет хорошо. – отстранилась я, улыбаясь. – Что там у нас на завтрак? Пирожки с яблоками? Принюхалась и поняла, что права. В доме пахло повидлом и корицей. Агриппина кивнула и, спохватившись, что оставила пироги в печи, зашаркала на кухню. Я же подошла к зеркалу и осмотрела себя. Ничуть не изменилась. Такая же, как до того, как овдовела, только тогда я больше походила на безучастную свидетельницу, следящую за тем, как жизнь проходит мимо, а теперь глаза лучились радостью и верой в лучшее. Рядом на вешалке красовалось алое платье с ажурной чёрной вышивкой. Оно напомнило мне о том, что сегодня должен состояться званый вечер у Шевлягиных. А антрацитовый цвет – о почившем супруге. Разбередил в душе старые раны. Но, верно говорят, если нарыв не вскрыть, то он и не заживёт. Хорошо, что я всё вспомнила. Только так можно было проанализировать свои поступки, сделать из пережитого выводы и простить… в первую очередь саму себя. А прощать было за что. *** Он был красив, галантен, обходителен. Иван Щербаков – молодой и амбициозный наследник богатого торговца из Озёр. Конечно же я влюбилась в него по дурости, по молодости. Даже позволила себя поцеловать. Тайком, на одном из званых вечеров. А после мне стало за это стыдно. Но было поздно, так как Иван заявил, что намерен на мне жениться, и я непременно должна была дать на это своё согласие, иначе он грозился рассказать отцу о моём распущенном поведении и приплести, что одним только поцелуем дело не ограничилось. Неделю я ходила, как в воду опущенная. Тряслась от каждого шороха, вздрагивала от каждого стука в дверь родительского дома. Избегала любых приглашений на чай или музыкальные вечера к знакомым. Отец давно болел, но продолжал заниматься фабрикой. Мне не хотелось его расстраивать. Но как сделать так, чтобы Щербаков отступился и оставил меня в покое, я не знала. А Нильс… На один приём мне всё-таки пришлось поехать. Я отправилась туда в полном раздрае чувств в сопровождении своей тётушки, которая закатила истерику, стоило мне отказаться. Тогда-то ко мне и подошёл тот самый мальчик, вернее, давно уже не мальчик, а очень симпатичный молодой человек. Пригласил на танец, но настроения вальсировать не было от слова совсем, поэтому я отказала. Недоумение и огорчение в красивых карих глазах Озерова-младшего укололи, но я была настолько сосредоточена на своих страхах и переживаниях, что решила извиниться перед ним в другой раз. – Что это было? – через каких-то пять минут после этого ко мне чуть ли не подбежал Иван, требуя объяснений. – Удумала найти себе другого жениха? Сын хозяина ткацкой фабрики был вне себя от злости. – Смотри у меня! Если этот сопляк ещё раз к тебе приблизится, зарежу его в тёмной подворотне. Даже охнуть не успеет. Такой задохлик, как этот Озеров, мне на один зубок. За меня замуж пойдёшь и точка! Щербаков показал большим пальцем правой руки жуткий жест, означающий только одно – зарежет, и глазом не моргнёт. Как я могла так обмануться? Поверила напускному блеску и искусной театральной игре этого обманщика. Конечно же, ему нужны были деньги моего отца. Фабрика, лавка…Бог знает что ещё. Но разве могла я тогда это понять? А когда Нильс набрался смелости и попросил уделить ему несколько минут, чтобы переговорить наедине, я не на шутку перепугалась. И уже не за свою репутацию, а того, что этого решительного и симпатичного мне молодого человека действительно могли убить всего лишь за то, что он не оставлял попыток добиться моего внимания. Я, тогда ещё Евдокия Чуприкова, собрала волю в кулак и, скорчив самую надменную гримасу, велела наследнику питейного барона говорить при всех либо никогда больше ко мне не приближаться. Думала, он промолчит, отступится. Но Нильс решил идти до конца и признался мне в чувствах на глазах у всех приглашённых на тот вечер. При этом щёки алели не у него, а у меня. Не ожидала я такой смелости от юного внезапного поклонника. Даже не подозревала, что кто-то может настолько влюбиться, чтобы раскрыть душу предмету своего обожания вот так… прилюдно. Слабоумие и отвага? Возможно. Но именно этим своим поступком он сразил меня наповал. И если до того злосчастного вечера я видела в нём лишь симпатичного мальчика, который отлично играл на гитаре и фортепьяно, был образован, начитан, но довольно-таки нелюдим, то после вот такого отчаянного признания… посмотрела на Озерова иначе. Влюбилась? Возможно. Да только ничего было уже не изменить. А его предложение руки и сердца только усугубили ситуацию. Отказать было трудно. Но куда сложнее далось… оскорбление, которое сорвалось с моих губ, когда я бросила короткий взгляд на Ивана, стоявшего у двери и демонстрирующего мне всё тот же жест большим пальцем. С приёма я просто сбежала. Проревела до полуночи, а когда вернулась домой, опустошённая и охваченная стыдом за собственную низость, решила, что такая, как я, недостойна быть счастливой. Мне на роду написано выйти за подлеца Щербакова и жить, съедаемой чувством вины. Что я и сделала. Отец несколько раз спрашивал, уверена ли я в своём выборе. Если бы дело было только во мне, рассказала бы ему правду. Не стала бы скрывать. Но угроза жизни Нильса довлела надо мной дамокловым мечом. И я промолчала. Вышла-таки за Ивана, хотя уже тогда ненавидела его всей душой. На людях улыбалась и радовалась, создавая впечатление довольной семейной жизнью новобрачной. А дома… вернее в имении Щербаковых, терпела постоянные оскорбления и надеялась, что муж вернётся под утро, чтобы не пришлось делить с ним постель. От брачной ночи, правда, уклониться не удалось. И это было мерзко и больно. Сцепив зубы, терпела, не в силах сдержать предательские слёзы, которые катились по щекам. Но мужу было всё равно. Сделал дело и тут же ушёл. Играть. А я вздохнула с облегчением, так как поняла, что большего от меня не требуется. Надеялась, что этого довольно, и оказалась права. Вот только и одного раза бывает достаточно, когда в дело вмешивается судьба. Поэтому теперь я носила под сердцем дитя – напоминание о моих ошибках. Нерождённое, крохотное чудо – единственное, чем я дорожила, оставшись одна и потеряв дорогого мне батюшку и… ненавистного супруга. Кто бы мог подумать, что всё встанет с ног на голову и именно я… Нет. Мы с Нильсом окажемся втянуты в игры всемогущих. Что он не откажется от своих чувств, а мне даруют второй шанс исправить содеянное и, возможно, обрести счастье. – Я ведь так и не станцевала с ним ни на одном из приёмов.– сказала, всё ещё рассматривая своё отражение в зеркале и представляя, как на мне будет смотреться подаренный алый наряд. – Похоже, пришло время это исправить. Да, кроха? Погладила живот и улыбнулась. Тогда-то и заметила небольшой белый уголок, виднеющийся из-за зеркала. Очередной листок доклада о жизни и судьбах коломенских купцов? Осторожно подцепила находку и извлекла на свет Божий. Печатный текст, знакомый формат повествования. Передо мной было недостающее продолжение истории Николая Озерова и его супруги Елизаветы. – Никому не отдам, – сказала своему ребенку, – ни тебя, ни того, кто запал в самое сердце. А судьба… не столб, подвинется. Не впервой! Скомкала лист формата А4, пошла на кухню и бросила его в печь. – Пина, я пойду умоюсь и приду к завтраку. Чайку, только некрепкого, завари, если можно, хорошо? – Конечно, как пожелаете, – с подозрением глядя на догорающий в печи лист бумаги, ответила няня. – Что это вы бумагу в печи-то жжёте? Вести плохие? – Нет, нянюшка. Хорошие. Замечательные. – Я улыбнулась Агриппине и сделала глубокий вдох. Как же хорошо, когда жизнь даёт тебе второй шанс. И того, кто, несмотря ни на что, выбирает тебя. В любом из миров, любой из Вселенных. Поверьте, это бесценно. Воистину бесценно!