Глава 49 Прекрасная… и не моя

Следующий день прошёл в сущей суматохе. Сначала ко мне пришёл незнакомый господин, представившийся Александром Ивановичем Золотовым – новым управляющим фабрикой. Принёс письменное распоряжение от Николая Озерова о том, что тот передаёт свои полномочия ему сроком ровно на год. Я приняла его в своём кабинете, подписала необходимые бумаги. В глубине души порадовалась, так как то, что Нильс указал определённую дату, означало, что он был намерен вернуться и… продолжить выполнять свои обязанности на производстве. Затем пришлось сходить в лавку, проверить, как идёт торговля, которая, кстати, набирала обороты. Марусе всё-таки пришлось оставить мутовку и вернуться к своей прежней должности. Поставила её помощницей Софии. – Евдокия Петровна, как же хорошо, что дела-то в лавке на лад пошли. Народу-то сколько! – радовалась исполнительная работница. – Глядишь, и тесно нам тут станет. Что тогда делать будете? Я только улыбнулась, а сама подумала, что если и впрямь так случится, то придётся домик, построенный рядом с основным родительским имением, под склад или вторую лавку оборудовать. А может, и вовсе организовывать там помещение для театрализованных представлений или тематических вечеров. Но это всё потом. Сейчас меня больше волновали дела сердечные. Освободившись от домашних хлопот, я, наконец, добралась до своей комнаты, устроилась в кресле напротив постели, укуталась в тёплую шаль и взяла в руки тетрадь Нильса. Ещё вчера я решила, что не стану читать что-то настолько личное и сокровенное. Что просто подержу у себя записи до тех пор, пока Озеров не вернётся, и верну их ему. Но тоска и любопытство не давали покоя. Поэтому… я передумала. Поначалу я перелистывала страницы очень робко, с замиранием сердца. Любовалась знакомым уверенным размашистым почерком, не обращая внимания на смысл текста. А когда перевернула один из шуршащих листов, забыла, как дышать. Со страницы тетради на меня взирала точная моя копия. Глядела с укоризной, будто осуждая за что-то. Художник невероятно точно передал черты лица, заботливо выделил карандашом каждый локон, выбивавшийся из причёски, запечатлел перламутровые серьги, которые я когда-то носила. “Прошу простить великодушно за то, что вами болен я, за то, что сердце непослушно, и рвётся к вам душа моя. Ваш взгляд сразить меня способен И может в небо вознести. Ваш стан прекрасен, бесподобен. Вы – Афродита во плоти. Ваш голос так меня дурманит, Что забываюсь я мечтой. И даже если он обманет, Поверю, ведь я сам не свой. Я так любил вас, Евдокия, И был отвергнут, поделом! Вы – страсть моя и эйфория, Я не жалею ни о чём. Наказан я за притязанья, За то, что вами одержим. Нет в мире худшего страданья, Чем жить и видеть вас с другим. Мне было больно, я не скрою, Но счастья вам желаю я. И впредь вас не побеспокою, Прекрасная… и не моя.” Я, конечно, подозревала, что стихи в записке к платью были написаны рукой Нильса, но не была в этом уверена. Теперь же, после очередного признания, выведенного его почерком, у меня на глаза навернулись слёзы. Вспомнила и своё поведение на том вечере, и обиду, которую ему нанесла. И его слова о том, что он не держал на меня зла и простил за оскорбление. Решительно отложила тетрадь и направилась к кабинету, чтобы написать… что? Ответ на письмо, которого мне не присылали? Сообщить, что прочла личные записи? Вышла в коридор, где пахло пирожками и повидлом. Моим любимым, яблочным с корицей. И поняла, что легко не будет. В моём сознании сразу возникло лицо Николая в тот день, когда он вздумал угощать меня им у себя дома. Как же он тогда на меня смотрел! Боже правый! Всё бы отдала, чтобы он ещё хоть раз так на меня взглянул. Как на нечто дорогое, недосягаемое и желанное. – Дунечка? Наконец-то! – из кухни выглянул Константин. – Ты уж не сердись, Агриппина разрешила подождать, здесь пока ты освободишься. Друг подмигнул мне, держа в руках надкусанный пирожок няни. Одет Шевлягин был в гражданское, на лице его играла беззаботная улыбка. Следом за ним показалась и та, что не предупредила меня о визите унтер-офицера. – Вот, Досенька, касатик наш к тебе заглянул, – сообщила она мне уже по факту, чем немало удивила, так как раньше о его приходе мне “докладывалось” незамедлительно. – Как твоё самочувствие? О чём задумалась? – поинтересовался Шевлягин, откусывая очередной кусок пирожка. – Моё замечательно. Ты сам-то как? Всё в порядке? – вспомнила, что другу знатно досталось на вечере от Безымянного. – Твоими молитвами. Спасибо за беспокойство, – Коста улыбнулся и почесал затылок. – Надо же было так опростоволоситься! Поскользнулся на конюшне и влетел в стойло. Думается, что я редкостный счастливчик. Не убился, и слава Богу. Надолго нам запомнится этот званый вечер. Имя Шевлягиных ещё лет пять с уст коломенских сплетников не сойдёт. Было бы смешно, если бы не было так грустно. Я столько всего пережила за этот короткий приём, что книгу могла бы написать о межмирных путешественниках, связях, самопожертвовании и любви. Но, к сожалению, родилась простой купеческой дочерью, а не мастером пера, поэтому мне оставалось только вздыхать о том, что навсегда останется только в моей памяти. – Я в порядке, Дунечка. Знаешь, я ведь к тебе с просьбой, – сказал Коста, вытирая руки о предложенную ему няней тряпицу. – Ну, коли пришёл, давай поговорим. Заходи, – пригласила его в свой кабинет. Мы устроились в уже привычной мне комнате, где я так полюбила принимать гостей, поставщиков и соискателей работы. – Спасибо, что пришла, несмотря на своё положение. Что станцевала со мной и подарила мне замечательные воспоминания, которые я сохраню до конца своих дней, – начал своё признание друг. – Я не очень хорошо помню, что произошло после. Да и как оказался на конюшне, если честно, тоже. Видимо, не стоило мне налегать на предлагаемые гостям напитки. Но сегодня я пришёл не за этим. Стало даже любопытно узнать, что ещё хотел сообщить мне Шевлягин. – Помнится, я сказал, что мне жаль. Что хочу заслужить прощения, а ты ответила… – Что просить его тебе нужно не у меня, – вырвалось у меня само собой. – Да. Знаешь, я только теперь понял насколько неслучайным было то, что я тогда сказал. – Что попросишь его у Озерова, только если мир рухнет? – Верно. И для меня он едва не прекратил существовать. Приложись я макушкой сильнее, не беседовали бы мы с тобой сейчас в этом кабинете, не видел бы я твоих печальных глаз. – Ты опять за своё? – цокнула я. – Нет. Это в прошлом. Я многое осознал. И действительно решил извиниться за то, что сделал. Снимаю перед Озеровым шляпу. Он оказался достойным джентльменом, толковым купцом и любящим сыном. Никогда бы не подумал, что этот чёрт так будет убиваться по отцу. Я ведь ходил на отпевание. На Антихристе лица не было. Такое не сыграешь, Николай был сам не свой, его будто подменили. “Ах, Коста! Если бы ты знал насколько правдивы твои слова!” – Был сегодня у вдовы питейного барона. Она сказала, что её пасынок уехал из города. Ты, должно быть, расстроена? – спросил друг, не совсем, но всё же угадывая мои чувства. – Не скрою, меня это очень опечалило, – призналась я. Смысла отрицать свою привязанность не было. Коста и так всё прекрасно знал. – Не нужно. Тебе вредно расстраиваться. Озерова сказала, что Николай вернётся. Нужно только подождать, – Коста подошёл ко мне и положил горячую ладонь на плечо. – Я буду рядом. Если что-то понадобится, только позови. А это, – он достал из кармана небольшую записку и вложил её мне в руку, – мои извинения. В письменном виде. Надеюсь, ты найдёшь способ ему их передать. – Спасибо, – растрогавшись, я обняла унтер-офицера и уткнулась ему в плечо, купаясь в том самом ощущении защищенности и тепла, которое дарило мне его присутствие рядом. Я была дома, в безопасности, окруженная любовью и заботой. И всё должно было быть хорошо. Ведь будущее было мне известно. Оставалось только набраться терпения и дождаться, когда оно нас настигнет. Тем же вечером я написала Нильсу письмо, вложила его в конверт вместе с запиской Шевлягина, запечатала конверт и отдала посыльному с просьбой передать на почту как можно раньше. И только проснувшись по утру, поняла, какую ужасную ошибку совершила.