Глава 10. Ад

Она забралась внутрь меня. То есть завернулась в одеяло и, ноя и хныкая, мол, «я боюсь», влезла на мой диван мне в руки. Я сначала растерялся. Ведь я постелил ей в самом безопасном месте дома — на кухне. И вроде бы она даже заснула. Было тихо. Я устроился на диване в комнате, вытянулся и выдохнул, устал так, будто камни ворочал. И заснул. Вот тут-то она и приползла, тихо и жалостливо плача. Я спать хотел бешено и разрешил. Так Нитка очутилась в моей постели. Всю эту фигню я объяснял сам себе, обнаружив утром круглую попочку в розовых трусиках в непосредственной близости с собственным неравнодушным телом.

— Хи-хи, — услышал я из щели между диваном и стеной.

— Собирайся и марш на дачу. Я подкину тебя до электрички, — сказал я хрипло и решительно направился по утреннему адресу.

— И тебе доброго утра, Петечка! — услышал в спину звонкий голосок.

Я встал напротив мокрого зеркала и уставился. Собственный вид не радовал. Эрекция не по делу. Гони, Вагнер, эту заразу, пока не поздно! Она уже в твою постель пролезла, не успеешь оглянуться, она в душу заберется и наплюет туда, можно не сомневаться. Зачем я с ней связался?

Самая большая тайна Пети Вагнера не то, что он слаб на передок. А то, что он боится женских слез. Жалостливый уродился, ушлепок. Еще с начальной школы слезами у меня можно выдурить все, что угодно.

— Ты с кем там разговариваешь, Петечка? — притворно детский голосок Васильевой пищал в дверную щель.

— Не твое сопливое дело! кофе свари, — я сделал голос максимально строгий.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель! — посмеялась Нитка.

Я пустил на голову холодную воду.

После тридцати минут препирательств и белужьего рева мы договорились, что девчонка идет со мной в агентство и там сидит тише воды, ниже травы. А на дачу к матери уезжает вечерней лошадью без отговорок.

Настроение у нее менялось каждые пять минут. В жизни не видел, чтобы человек так быстро переходил от плача к танцам. Все-таки с башкой у нее абзац полный.

— Можно я возьму твою рубашку, Петечка? Мне она идет.

Я глянул. У малышки губа не дура. это была бледно-голубая рубаха от ДГ, не новая, но из разряда любимых. Я слегка вырос из нее и теперь тонкий хлопок натягивался на мышцах и костях, делая из меня эдакого мачо. Мне нравилось надевать ее в разные компании. Выходило эпатажно. Словом, расставаться с вещью я не хотел. Обезьянка Васильева почувствовала это и тут же накуксила носик. Навела на меня свои вишневые очи раненного олененка и задрожала пухлой нижней губой. Внезапно пришла мысль втянуть ее в рот. Чур меня! Я просто кивнул, разрешая.

Разумеется, моя рубаха украсила Нитку, как могла. И она оказалась на ладонь длиннее ее джинсовых шортиков.

— Петечка, — послушница Васильева пристегнула себя ремнем безопасности к машине, расправила полы моей рубахи на голых ногах.

— Послушай, Нитка, — я вырулил на проспект, чуть не столкнулся с генеральским мерсом, облился запоздало холодным потом. — Сначала ты назвала меня дядей Петей, я был не в восторге. Теперь «Петечка»!

— Как же мне тебя называть? — сделала огромные глаза девчонка. Это у нее волшебно получалось. Р-раз и в пол лица. — Петька? Или Петр Ильич?

— По фамилии. — я оглядел спутницу в сотый раз. Идет ей моя рубаха бесповоротно, вот только лифчик поролоновый — лишнее. — Называй меня Вагнер.

— Вы Вагнера видели? Портрет, хотя бы Ренуара?

Она поглядела на меня со взрослой, даже циничной насмешкой.

В башке возник лохматый Бетховен. Или все-таки Вагнер? Фиг знает.

— Видел, — храбро соврал я.

— Ну? Какой же вы Вагнер? В пиковом случае, вы — Джордж Майкл с похмелья. Петечка — это вам идет. Мсье Вагнер.

Я отвернулся и стал пристально смотреть на дорогу. Минут через пять меня накрыли знакомые звуки. Шмыганье и хлюпанье соплей. Я прижался к обочине и встал.

— Что? — я не поворачивался.

— Ты меня презираешь. Я нее красиваяяяяяя!...

Нитка с размаху ткнулась лбом мне в плечо. Больно! Я отстегнул ремень и поднял руку. Она тут же спряталась на груди. Если бы не рулевое колесо, барышня залезла бы ко мне на колени, ей-богу.

— Я несчастнаяяяя! Меня никто не любииит! Ты думаешь, что я не красиииваяяя.

Я слушал мокрый бред и в отчаянии гладил девчонку по голове.

— Я так совсем не думаю, — я вступил на тонкий лед выяснений.

— Нет, думаешь, я знаю! — шумно высморкалась Нитка в бумажный платок. — еще ты думаешь, что я беспросветная дура!

Думаю, и что теперь? Она прорыдала темное пятно на моей белой майке.

— Ты очень миленькая, свежая, умненькая девочка. Фигурка у тебя просто чудо. Если выбросишь свои тупые лифчики, то все мужики слюной захлебнутся, — я вставил свои пять копеек. Давно хотел.

— Чево? — мамзель Васильева подняла на меня яркие заплаканные глазки. — но так же грудь больше.

— Какая грудь? — сказал я раньше, чем подумал. Провалился под лед с треском.

— Вооот, ты сам сказал! Я некрасиваяяяяя! — очередная серия нытья накрыла меня с головой.

На секунду мне почудилось, что девчонка издевается. Я за подбородок пальцами снова оторвал личико ревы-коровы от своей убитой майки. В ее глазах стояли натуральные слезы размером с турецкий горох.

— Хватит глупости городить! Я опаздываю. Ты самая красивая на свете! погнали…

— А тебе я нравлюсь? — не смолчала барышня. Я с трудом усадил ее на соседнем сиденье прямо.

— Нравишься, успокойся, — сейчас я способен был признаться в госизмене, а не только в любви.

— Ладно. Я запомню, — высказалась Нитка и отвернулась в окно.

В агентстве тихонько наигрывал легкий джаз. Фортунатов сидел, задрав ноги на мой стол и зажав в зубах мою же гавану. Курить в помещении разрешается только клиентам. У меня в Аге наследственный диккенсианский интерьер, из плюшевых штор запах табака не выветрится никогда.

— Это мадемуазель Васильева, — я выдвинул девушку вперед, — сегодня она твоя помощница. Можешь свободно послать ее в Африку.

— Куда Макар телят не гонял? — хищно ухмыльнувшись, подскочил на ноги друг мой Колька.

— Без фанатизма. Руками не трогать, она с приветом, — выдал я полную рекомендацию.

Я повернулся к Нитке. Она с любопытством вертела головой по сторонам:

— У тебя оказывается есть вкус, Вагнер, — сказала негромко она.

Вся эта викторианская красота, которую так любят провинциальные богатеи и образованные девушки, досталась мне от бывшего партнера, я не имею к ней ни малейшего отношения. Я промолчал, обернулся к заму:

— Пусть картотеку в порядок приведет.

— Есть, шеф! — прижал руку к пустой башке Фортунатов.

— Утро доброе! — раздалось от входной двери.

Ангелина?! Я облился холодным потом. Что ей нужно?

— Быстро в переговорную! — прошипел я и решительно шагнул в холл.