30. Львица в клетке

Домой она возвращалась уже в темноте, уткнувшись лбом в холодное стекло автобуса и ощущая, как внутри всё сдавливает ледяным обручем ужаса. Гулкий скрип тормозов, редкие вспышки фонарей за окном, отражения пустых сидений — всё казалось чужим и враждебным, будто город отвернулся от неё вместе с людьми.

Лора тряслась на потрёпанном сиденье, в полупустом салоне было тихо, только мотор гудел на низких оборотах да редкие пассажиры изредка переговаривались шёпотом. Она же снова и снова прокручивала в голове разговор с Шалохиным — каждую интонацию, каждую паузу, каждую усмешку.

И стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставали рыбьи глаза и ровный, механический голос, в котором не было ничего человеческого. Голос, выносивший ей приговор. И от этого звука, от этой пустоты внутри слов её снова била мелкая дрожь.

Чудом казалось то, что она смогла после этой встречи отправить Ивана в приют и не дать отвезти ее домой, чудом было то, что она говорила с ним ровно и спокойно, точно не произошло ничего страшного, скрыв ходящие ходуном руки в карманах куртки.

К дому шла медленно, понимая, что мама будет переживать, но не понимая, как посмотрит ей в глаза. Ситуация настолько выходила из-под контроля, что срывать правду от матери уже было не просто невозможно, но и опасно.

И Лоре оставалось только молиться, чтобы с мамой все было хорошо. А еще, хорошенько продумать, как скрыть свою ложь, как…

Девушка застонала, вцепившись зубами в ткань рукава, пытаясь задавить крик, рвущийся наружу. Зачем, зачем она затеяла всю эту аферу, для чего ей понадобилось втягивать себя в бездну, из которой нет возврата? Неужели маминой любви было мало, чтобы удержать её от этой гибельной тропы?

У подъезда дома, в редком свете тусклой лампы, столпились соседи, возбуждённо обсуждая что-то между собой. Лора остановилась, оставаясь в тени разбитого фонаря, под защитой темноты, и замерла, наблюдая за собранием. Влажный ветер доносил до неё только обрывки, отдельные звуки, но не слова и не фразы.

Внезапно, в толпе мелькнуло знакомое, бледное лицо мамы, которую обступили другие соседи, что-то ей отчаянно выговаривая.

Не думая больше, Алора со всех ног побежала к подъезду, предчувствуя плохое.

При ее появлении люди примолкли, глядя на девушку встревоженными глазами.

— Лора! — Марина шагнула к дочери, одетая совсем по-домашнему: мягкие, небрежно надетые брюки, удобная футболка, волосы растрёпаны. На ногах хлюпали промокшие от дождя тапочки, в которых она, видимо, выбежала так, как была.

— Мама! — голос девушки дрогнул, когда она приблизилась. — Что случилось?

— Лори… — синие глаза Марины сверкали в свете фонаря, и в этом свете отражалось не только электричество лампы, но и слёзы. Грудь её тяжело вздымалась, губы дрожали, руки никак не могли найти себе места: то прижимались к груди, то рвались к дочери.

— Лори… родная… Что…

— Мам… — Алора протянула к ней руку, но договорить не успела.

— Твои дружки нам весь подъезд исписали, паразитка! — внезапно раздался скрипучий, ядовитый голос соседки с первого этажа — зловредной старухи, которую весь дом обходил стороной, но которая неизменно оказывалась первой там, где можно было растравить чужую рану.

— Что? — едва слышно переспросила Алора, и глаза её медленно скользнули к дверям подъезда.

На железной створке, облезлой от времени и когда-то покрашенной зелёной эмалью, красной, густой, ещё блестящей от влаги краской было выведено на всю высоту:

«Здесь живет шлюха!»

А на кирпичной стене, справа, прямо под окнами бабки:

«Сосу, не дорого, Лора» и ее номер телефона.

Новый.

У девушки подломились ноги, и мир поплыл перед глазами. Она покачнулась, но сосед с их площадки — высокий мужчина в замызганной куртке, всегда здоровающийся сухим кивком и редко участвовавший в дворовых разговорах, пахнущий бензином и тяжелой работой — успел подхватить её за локоть.

— Такие художества на всех этажах, — тихо сказал он, пряча глаза, будто боялся встретиться с её взглядом. — Лор… это слишком.

Его голос прозвучал сдержанно, но в этой сдержанности слышалось больше, чем если бы он кричал: сочувствие, растерянность, неловкая попытка помочь и одновременно бессилие перед тем, что кто-то методично и изощрённо разрушал жизнь молодой девушки.

— Так… — Марина перевела взгляд на соседей, её голос звучал твёрдо и непривычно громко. — Завтра же этого дерьма здесь не будет. Всё уберём, закрасим, а двери в подъезд поменяем на новые. Я сама этим займусь!

— А деньги снова с нас возьмут? — ядовито протянула бабка, подбоченившись и глядя на Марину с откровенным презрением. — Воспитала сучку течную, а мы ещё и плати?

— Даниэла Владимировна, — Марина резко развернулась к ней, и в её синих глазах сверкнула такая сталь, что толпа инстинктивно отпрянула. — Следи за языком. А то я не знаю, что ли, как ты свою вторую квартиру нелегально сдаёшь? Смотри, как бы я тебе пару проверок не организовала. Достала уже весь подъезд своими сплетнями и ядом!

— Я что? Я же правду говорю! — бабка захлопала глазами, но голос её дрогнул. Она заметно засуетилась, пряча дрожь за показным возмущением. — Ты спроси у своей доченьки, как еёный хахаль тут у нас вертелся! Престарелый прынц, во как! — и она захохотала скрипучим смехом, в котором больше было злобы, чем веселья.

Лора едва удержалась на ногах. Слова старухи разорвались в голове гулким эхом, как очередная метка позора, которую на неё навешивали снова и снова. Соседи переглядывались: кто-то явно наслаждался скандалом, кто-то опускал глаза, не желая вмешиваться.

Гордо выпрямившись, Марина обвела глазами остальных, и в этом взгляде читалось не просьба, а приказ, не мольба о помощи, а твёрдое заявление: она готова стоять за дочь до конца.

— Мне ваши деньги не нужны, — твёрдо сказала она. — Сами справимся. Сказала уберём — значит, уберём.

В наступившей тишине послышался кашель. Сосед с их площадки, тот самый, что удержал Лору за локоть, неуверенно шагнул вперёд и осторожно коснулся Марины.

— Маринка… — он понизил голос, но в тишине его услышали все. — Я завтра зайду, помогу. А расходы за дверь — разделим на пополам. Давно пора было поставить новую, с нормальным замком. А то не подъезд, а проходной двор.

Несколько человек закивали, переглядываясь.

— А теперь расходимся, — таким же стальным голосом приказала Марина. — Сволочи... изгадили дом...

Лора оцепенело смотрела на мать — сильную, гордую и волевую. Та подошла к дочери и осторожно обняла за плечи.

— Идем, солнышко, — прошептала прямо в ухо, — идем...

— Мама...

— Идем, Лори, — в голосе матери снова зазвучала сталь, но в этот раз она была прикрыта заботой и любовью.

Губы Лоры задрожали, но она не посмела ослушаться.

— Я люблю тебя, дочка, — вдруг услышала тихий шепот на ухо. – Ничего не бойся. Люблю тебя очень.

— Мама… — девушка вошла в тихую квартиру и сломалась, уткнувшись матери в грудь, — мама…

— Плачь, солнышко мое, плачь, — Марина прижала дочь к себе, вместе с ней опускаясь прямо на пол. – Плачь, Лори…. Плачь и рассказывай. Все рассказывай, родная моя, — она поцеловала дочь в глаза, губами собирая соленые слезы.

— Мамочка…. Моя… мама…. Я не хотела…. Мама…. – слова полились из нее потоком, точно яд из воспаленной раны.

Она говорила и говорила, выталкивая из себя то, что копилось внутри весь этот кошмарный месяц. И лишь одну тему старательно обходила, понимая, что этим добьет мать окончательно – так и не называла фамилии Романа и Лизы.

Впрочем, Марина и не спрашивала, ей было достаточно того, что она видела и поняла. Ее дочь, маленькая, сдержанная, сильная, раскачивалась на полу, прижимая к себе прибежавшую откуда-то с улицы Машку, цепляясь за серую шерсть любимицы и твердые плечи матери. А внутри самой Марины поднималась холодная, снежная паника и оледенение.

Она обнимала Лору, внимательно слушая все, что та говорит, не упуская ни малейшего нюанса, а у самой внутри рос ком ненависти: первозданной, черной и густой как нефть. Лора плакала, Марина плакать себе запретила – она нужна была дочери сильной.

— Мамочка… прости меня… — рыдала Лора, давясь всхлипами, — прости…

— Хватит, солнышко, — Марина обеими ладонями взяла дочь за лицо и подняла его, глядя прямо в глаза, где метались страх и вина. — Ни в чём ты не виновата, ни на секунду. Роман — тварь и ублюдок, насильник, потерявший всякие границы, его дочь — избалованная сука, но твоей вины здесь нет и быть не может. Лора, солнышко, родная, послушай! Ты не сопротивлялась, потому что от шока у тебя случилась реакция «замри»! Лора, это точно такая же реакция, как и «беги», и часто бывает у женщин! Ты не виновата!

Лоре хотелось заорать, разорвать горло признанием, которое давило изнутри, что она виновата, но лишь стиснула губы, проглотила крик, не давая себе ударить мать по самому больному и выдохнула хриплое:

— Мама…

— Лора, мы справимся, — Марина не отпускала её лица, будто удерживала от падения, — не смей сдаваться.

— Мам, я заберу…

— Нет, не заберёшь! — отрезала Марина так жёстко, что дрогнул воздух. — Они этого и добиваются, родная. Стоит тебе забрать заявление — и на тебя тут же навесят «дачу ложных показаний». Это система, малышка, понимаешь? Система, Лора: им наплевать на нас, на наши тела, на наши слёзы, им нужны галочки в отчётах и удобные цифры на бумаге. Уступишь Роману — значит, виновата ты; не заберёшь — им придётся шевелиться, писать, согласовывать, подписывать, отвечать на запросы. Есть прокуратура, есть суд, есть экспертизы, будут фото из подъезда, есть соседи, готовые подтвердить, что творится вокруг нашего дома, — и мы всё это соберём, задокументируем, сфотографируем, подадим заявления по фактам вандализма и угроз, а потом будем стоять до конца.

Машка уткнулась лбом в запястье Лоры и, тяжело вздохнув, улеглась клубком; тёплое кошачье тело прижало к земле, вернуло дыхание, и Лора, уткнувшись лбом в мамину ладонь, ощутила, как страх отхлынул на шаг.

— Слышишь меня, — Марина провела большим пальцем по мокрой щеке, — завтра с утра мы идём к участковому, показываем стены, заявления пишем сразу два — по оскорблениям и по порче имущества; потом — к адвокату, найдём через приют, через волонтёров, через знакомых, но найдём. И ты не одна. Я рядом. Всегда.

Лора кивнула, обняв мать.

И только через несколько часов, когда девушка уснула в большой и теплой постели, укрытая старым пледом, Марина встала с кровати, стараясь не разбудить дочь и прошла в ванную.

Упала на колени, закусив руку до крови, не ощущая боли и беззвучно закричала. Закричала, точно раненая в самое сердце львица, у которой забрали ее детеныша. Кричала, а слезы лились по щекам, кричала, выдавливая из себя ненависть, ощущая невероятное желание убивать. Кричала, понимая, насколько разрушена жизнь Лоры.

Кричала, потому что знала, по себе знала, через что проходит и еще пройдет ее дочь. Проклятье матери досталось и дочери.

Кричала.

Из ванной не донеслось ни звука.

Только Машка на кровати сонно подняла голову, удивленно посмотрев в сторону коридора.