9. Пепел солнечных дней

Лора сидела на горячем полу, опираясь спиной на старенький, вмятый диван, склонившись вперёд, будто сама стала легче и меньше, чем прежде. Она смотрела в одну точку на полу — ту самую, где в детстве прожгла крохотную дырку в старом ковре, направив солнечный луч через лупу. Тогда она едва не устроила пожар, и до сих пор помнила запах палёной шерсти и ту дрожь в животе, когда поняла, что сделала что-то опасное.

Но мама не закричала. Не сорвалась. Просто подошла, присела рядом, как всегда — на уровне её глаз, и спокойно объяснила, что такое солнечная энергия, как она работает и почему требует уважения. Тогда же она впервые показала Лоре, как можно использовать ту самую энергию — не для разрушения, а для создания.

С тех пор дом наполнился картинами, выжженными на фанере: сначала неуверенные, с неровными линиями — солнце, дерево, фигурки с глазами-пуговицами, — а потом всё более сложные и точные. Каждый новый солнечный день становился поводом для творчества, вдохновения, тихого чуда. Эти рисунки росли вместе с ней, превращаясь из наивных детских картинок в почти взрослую, многослойную живопись — простую по форме, но цепляющую своей внутренней наполненностью.

В те дни солнечный свет казался ей чем-то личным, волшебным — ведь он был послан только ей, чтобы согревать, направлять, вдохновлять. И в том бедном, но беззаботном детстве, полном запахов дерева, дешёвой гуаши и маминого терпения, было нечто, что теперь казалось утраченной частью души.

Теперь же свет, пробивающийся сквозь занавеску, ложился на пол всё в ту же точку — на обугленное пятно, которое за годы стало почти незаметным. Но Лора сейчас смотрела на него, как на ожог. Как на отражение того, что зияло в ее собственной душе.

Рядом на полу валялся телефон, который она включила только сегодня, собрав на это последние силы, и едва экран ожил, как на него обрушился поток сообщений — мамины пропущенные звонки из Анапы, привычная суета волонтёрской группы, фотографии с полевых выездов, адресованные ей, как будто ничего не случилось, как будто всё можно вернуть одним словом, одним касанием экрана.

Но больше всего было от Романа — сообщений, длинных, подробных, как дневник, где он описывал свой день почти по минутам, пытаясь, казалось, отчаянно удержать её в своём пространстве, вовлечь в повседневность, которую он хотел бы сделать их общей; и в этом была какая-то болезненная иллюзия. Точно ей есть до этого дело, точно это для нее что-то значит, точно хотел сделать ее частью своей жизни. Жизни, которая вызывала в ней горькое отвращение, тяжесть в животе и жжение между ног. То самое жжение, которое вчера весь день по возвращению она пыталась смыть водой, не вылезая из ванной. А если и выходила, то только для того, чтобы через пять минут вернуться.

Одежду, в которой приехала, она сорвала с себя в первые же минуты: мягкую, брендированную футболку, чужую, навязанную, впитавшую в себя его запах, брюки, гостиничные тапочки — всё это, не колеблясь, отправилось в мусор, потому что каждое прикосновение этих вещей к телу вызывало у неё острое желание очиститься, исчезнуть, стереть из памяти всё, что с ним связано.

Он был мужчиной, которому она доверилась, на которого смотрела с уважением и тайным восхищением, как ребёнок, впервые встретивший кого-то, кто, казалось, понимает тебя без слов.

Одинокая слеза скатилась по щеке, и Лора, не придавая этому значения, смахнула её ладонью, механически, как будто пыталась избавиться от боли, которую всё равно нельзя было стереть прикосновением.

Она никогда не знала своего отца, однако по рассказам мамы появлялся теплый образ живого, чуткого и доброго человека. Мама никогда не говорила ни единого плохого слова о нем, и Лора, закрывая глаза, почти видела его образ, хотя не знала ничего об этом человеке. Он оставил для нее только имя и внешность. Её синие глаза были единственным, что досталось ей от матери, всё остальное — тонкие черты лица, волосы, тонкое строение тела — будто пришло от кого-то другого, кого она не знала, но чьё отсутствие ощущалось всю жизнь, как невидимый вес на плечах.

И только позже, много позже она поняла, что за всеми словами мамы скрывалась боль. Настоящая, глубинная, которую мать никак не хотела проецировать на нее самое. Он пожертвовал собой ради них, он ушел, чтобы они жили, чтоб были счастливы....

Подслушанный разговор изменил для нее, Алоры, все.

Когда Роман неожиданно появился на той самой летней ярмарке, в которой она принимала участие сразу в двух ролях — и как волонтёр, и как автор — Лора на мгновение подумала, что ей это приснилось. Он был последним, кого она ожидала увидеть в шумном парке, среди шатров с вареньем, плетёными корзинами и глиняной утварью, в этой пёстрой, душной, пронзительно живой атмосфере провинциального уюта.

Она привыкла видеть его в ином окружении — в холлах офисов, где всё звучало глухо, гремело сдержанностью и властью. Привыкла к строгим костюмам, к запонкам, к шелесту тонкой бумаги и низкому, уравновешенному голосу, в котором каждое слово было выверено. И потому тот факт, что он стоял под деревьями в простой белой футболке и выцветших джинсах, казался ей чем-то невозможным — нарушением границ реальности, чем-то почти интимным в своей обыденности.

Даже заметила его не сразу — слишком была увлечена моментом. Стояла за столом весь день, вымотанная жарким июльским солнцем, уставшая до ломоты в пояснице, но всё равно смеющаяся над очередной язвительной шуткой Натальи, ближайшей подруги и неугомонной хозяйки местного кошачьего приюта, для которого, собственно и проводилось мероприятие. Мечтала хотя бы на пять минут уйти в тень, присесть где-нибудь, свернуться клубком и просто подышать, но посетители, один за другим подходящие к её стенду с авторскими значками, нарисованными вручную, не давали ей ни секунды покоя. Она улыбалась, рассказывала, упаковывала, кивала, и всё это — на автомате, почти не осознавая.

— Лоло, — Наталья покрутила в руках один из ее значков – смешного и трогательного котенка, — тот мужик у деревьев, вот уже минут пятнадцать на тебя пялится. Знакомый?

Лора медленно развернулась, прищурив глаза от яркого света, пытаясь разглядеть, о ком говорила Наталья, и вздрогнула, когда среди листвы, под сенью старого дерева, различила знакомую фигуру — Романа, который, уловив её взгляд, снял тёмные очки и неожиданно улыбнулся.

Он вышел из тени уверенно, как привык входить в переговорные залы, и, направляясь к ней быстрым шагом, казался одновременно чужим и до боли знакомым, тогда как Лора, внезапно ощутив, как к щекам приливает жар, вспыхнула от смущения и едва удержалась от того, чтобы спрятаться за прилавком.

— Привет, — он даже не придерживался политеса, просто кивнул, с любопытством пробежав глазами и по прилавку и по Наталье, которая чуть приподняла брови.

У Лоры горели уже не только щеки, но и уши.

— Добрый день…. – она судорожно облизала губы, горя желанием провалиться сквозь землю. Такие как Демьянов не посещают подобные мероприятия, это не их мир, а ее.

Наталья переводила глаза с мужчины на девушку.

— Спасибо что пришли, — выручила она подругу, протягивая руку Демьянову. – Наталья Лапчева, директор приюта «Кошачий дом».

— Демьянов Роман Савельевич, — улыбнулся тот, крепко пожимая протянутую руку. — Наслышан о вашем мероприятии от дочери. Жаль она заболела и не смогла прийти, но отправила меня.

Лора на секунду прикрыла глаза, значит Лиза все-таки рассказала отцу.

Меньше всего девушке хотелось, чтобы Демьянов подумал, что она пользуется дружбой с Лизой и своим служебным положением для продвижения своих проектов, поэтому просила подругу молчать.

— Вы хорошо поработали, — тем временем продолжал Роман свой разговор с Натальей, — отличная организация.

— У нас нет иных вариантов, Роман Савельевич,— легко рассмеялась та, — бюджетного финансирования мы не имеем. Вот и приходится выкручиваться. Лоло – организатор от бога, вам с ней повезло.

— Я заметил, — улыбнулся тот.

— Лоло, по-моему ты сейчас брякнешься прямо тут, — сварливо заметила Наталья. – Роман, может проводите Лоло в тень?

— Сам хотел украсть у вас Лору, — кивнул Роман. – Лора, не против?

— Кто я такая, чтобы отказывать начальству? — пробормотала она ехидно, пряча свое смущение, — а тут сразу в двух лицах.

И Роман и Наталья не сдержали смеха. Мужчина протянул ей руку, увлекая в тень, и она покорно пошла за ним, провожаемая многозначительной гримасой Натальи.

— Прости, если смутил, — негромко сказал Роман, когда они подошли к одной из скамеек под старой липой. Он жестом предложил ей присесть и продолжил: — Возможно, мне не стоило так неожиданно врываться… Я ведь даже не предупредил.

— Мероприятие открытое, — спокойно отозвалась Лора, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Вы в своём праве. В конце концов, никто не может запретить вам интересоваться городской жизнью.

— Лиза упомянула, что ты одна из главных организаторов, — кивнул он, глядя на неё с явной заинтересованностью. — Мне стало любопытно: что именно ты делаешь, как всё это устроено.

— И… я сдала экзамен? — с усмешкой спросила Лора, доставая из сумки пластиковую бутылку с водой, отвинчивая крышку и, не дожидаясь ответа, плеская холодную жидкость себе на лицо, чтобы хоть как-то снять жар, разгоревшийся не только от солнца, но и от внутреннего напряжения.

— Более чем, — рассмеялся Роман, опускаясь рядом с ней на скамейку и удобно устраиваясь в тени. — Если честно, я не ожидал настолько высокого уровня. Меня встретили, провели, всё объяснили без суеты, без пафоса. Шатры расположены очень грамотно, никакой атмосферы базара или ярмарочного хаоса — всё организовано с вкусом и тактом. Лора, я действительно в восхищении. Похоже не ошибся, когда отправил тебя в отдел по социальным проектам. Это твоя сильная сторона.

Он говорил спокойно, как учитель, как наставник, и Лора, сама того не понимая, успокоилась, выдохнула Она не заметила, в какой миг перестала ощущать неловкость: то ли когда он не перебил её рассказ, а, напротив, подхватил мысль и углубил её вопросом, то ли когда мягко и безоценочно указал на мелкие недочёты в логистике — не для того, чтобы покритиковать, а чтобы помочь усовершенствовать. Его тон не звучал снисходительно, и в этой деликатности было нечто обезоруживающее: Лоре впервые за долгое время действительно захотелось слушать.

Она впитывала его замечания с жадностью, которую редко испытывала даже на университетских лекциях — словно чувствовала, что этот человек говорит о вещах, которые нельзя найти в учебниках, нельзя вычитать на форумах. Здесь, в этой неформальной обстановке, в лёгкой вечерней суете, где рядом дети возились у лотков с игрушками, а где-то вдалеке играла живая музыка, Лора получала бесценный опыт — и не только профессиональный.

Разговор, начавшийся неловко, принудительно, незаметно перетёк в живое, глубокое общение, в котором Роман сдержанно, но явно проявлял искренний интерес: к проектам, которые она вела сама, к идеям, которые ещё не были реализованы, к планам, которые робко жили в её голове. Лора удивлялась тому, как легко и, в то же время, как уважительно он ведёт диалог — ни разу не перебивая, не умаляя её заслуг, но постоянно подкидывая мысли, которые помогали ей взглянуть на привычные вещи иначе.

Когда над парком начала опускаться вечерняя прохлада, смягчившая дневную духоту, они уже не сидели, а медленно шли вдоль шатров, погружённых в золотистый свет фонарей и уличных гирлянд. Роман шёл чуть сбоку, молча, но с вниманием следя за каждым её движением, и, хотя ничего не говорил, Лора ощущала его взгляд — не тяжёлый, не оценивающий, а скорее изучающий, спокойный, тёплый. Он не встревал, когда она раздавала указания волонтёрам, не комментировал, не вмешивался, но каждый раз, когда их взгляды пересекались, он едва заметно кивал, будто говоря: так и надо, продолжай.

И она продолжала — не ради впечатления, не ради похвалы, а просто потому, что это было её дело, её мир, её способ дышать.

Три дня спустя, Наталья, всё ещё не пришедшая в себя после ярмарочного безумия, открыла электронную почту и, не веря глазам, обнаружила уведомление: на счёт приюта поступила крупная сумма — внушительное пожертвование от анонимного донора. Никаких имён, никаких комментариев, только подпись: на развитие и устойчивость проекта.

Лора, услышав эту новость, лишь тихо улыбнулась и промолчала. Потому что уже догадывалась, кто был тем самым «анонимом».

Сейчас ей хотелось кричать, выть. Почему тогда она не поняла, почему не уловила?

Но ведь он не переходил границ, не брал ее за руку, не пытался подойти поближе. Они говорили о работе, о Лизе, о планах на будущее. И тот Роман никак не мог встать у нее на место того, кто прижал ее к деревянной поверхности стола, задирая платье, того, кто проникал в ее тело в кровати, не встречая сопротивления, не замечая, что причиняет боль и ужас, от которых сковало все ее тело.

Сейчас он слал ей одно сообщение за другим, ставя в известность, что подал на развод, что ушел из дома, что….

Она отбросила телефон и больше не хотела прикасаться. Выключила звук, обняла себя руками и сидела на полу, в майке, прилипшей к телу от пота и удушающей жары в квартире, с мокрыми волосами, и не находила в себе силы даже встать.

На столе так и остался почти нетронутый йогурт, который она открыла по привычке, но смогла съесть лишь пару ложек, остальное, опрокинув баночку, слизывала Машка. За окном слышались голоса детворы, радующихся лету, звуки проезжающих машин. А в голове звенела пустота.

Пока не раздался звонок в двери.