Глава 33. С лица не воду пить

В присутствии посторонних Марфа Ивановна вела себя так, как и полагалось — делала вид, что вовсе со мной не знакома. Княгиня Мещерская велела мне пройтись по комнате от одно стены до другой, и я постаралась сделать это как можно медленнее, пытаясь показать степенность, которой у меня отродясь не было. Плыла как утица.

Представляла себя на подиуме на конкурсе красоты. Покачивала бедрами. Правда, в данном случае от этого никакого толка не было, потому что под широким сарафаном бедер не было видно вовсе.

Впрочем, эту проблему члены жюри решили быстро. И поскольку Марфа Ивановна всё так и молчала, первой заговорила другая женщина.

— Скинь сарафан! — велела она.

Я посмотрела на нее с удивлением, думая, что ослышалась. Но поскольку никто другой не возразил, пришлось подчиниться. Я сняла сарафан через голову и застыла, почувствовав, как запылали щеки.

Хотя стыдиться тут было особо нечего — я стояла перед ними отнюдь не голой, а в длинной белой рубашке, украшенной вышивкой по рукавам. Но пребывание в семнадцатом веке уже наложило на меня свой отпечаток, и теперь я невольно ощущала смущение от того, на что прежде вовсе не обратила бы внимания.

— На лицо приятная, — сказала одна.

— С лица не воду пить, — возразила другая. — А телом не вышла. Слишком тоща. Тебе бы, девка, жирком обрасти, округлиться. У меня аж сердце зашлось, до того накормить тебя захотелось.

Марфа Ивановна чуть улыбнулась и наклонила голову, давая понять, что я могу одеться и удалиться.

Как я прошла через ряды стоявших возле дверей девушек, я едва помнила. Сердце стучало, а стены словно плыли перед глазами. Я не разглядела даже Ефросинью.

Добралась до опочивальни, рухнула на кровать. В нашей комнате, помимо меня, испытание прошли еще только трое девушек, и когда я немного пришла в себя, они подступили ко мне с вопросами.

— Спрашивали ли тебя о чём?

— Велели ли раздеться?

— Что сказала государыня?

Оказалось, что еще одной девице Марфа Ивановна, как и мне, не сказала ни слова. А вот двум другим сама велела и пройтись, и повернуться, и поближе подойти.

И теперь та девица, которая, как и я, не удостоилась внимания государыни, лила слёзы, решив, что это значит, не приглянулись мы ей.

Потом пришла Ефросинья, и девушки накинулись с расспросами уже на нее.

А когда стемнело, в комнате собрались уже все десятеро. Волновались все ужасно. И конечно, не собирались спать. Пытались по каким-то жестам и словам государыни понять, кто понравился ей, а кто нет.

— Княгиня говорила, что аж две дюжины из нас домой отправиться могут, — вздохнула Бутурлина. — Уж сколь обидно будет уехать из Кремля, так и не показавшись государю.

Анастасия Волконская окинула Прасковью насмешливым взглядом и невежливо хмыкнула. Я прекрасно поняла, на что она намекала — на то, что та была отнюдь не красавицей, и встреча с государем вряд ли бы что-то изменила.

Смешок этот показался мне грубым, но Бутурлина словно бы и вовсе не обиделась.

А вот другая девушка, Варвара Пашкова, сказала:

— А я так, девоньки, по дому скучаю. Опостылела мне Москва. К матушке с батюшкой, да к сестрицам родимым охота.

— Вот уж ты скажешь! — подивилась Прасковья. — Ты чего в своем Новгороде-то видала? Поди, одни болота. А тут столица, Кремль. Даже если царю не приглянешься, боярыней сможешь стать или княгиней.

Такие мечты были у многих девушек. Но в глубине души каждая понимала — бояр да князей на всех не хватит, и большинство уедут из этих белокаменных палат, не солоно хлебавши.

Хоть и собирались мы бодрствовать до утра, а когда часы на Фроловской башне пробили два часа, сон сморил даже самых стойких. Заснула и я.

А проснулась от какого-то шороха. Чуть приоткрыла глаза. За окном уже светало. А по нашей опочивальне ходил кто-то чужой.

Княгиня Мещерская говорила нам, что если вдруг ночью мы увидим в наших спальнях государя, то чтобы не удивлялись, не пугались и не поднимали шум. Будто бы иногда на таких царских и княжеских смотрах женихи желают сами как можно лучше рассмотреть девиц, а когда еще лучше сделать, как не тогда, когда они спят.

Но на сей раз это был явно не царь. Потому что шарахавшаяся меж кроватей фигура была женской. Но тревогу поднимать я не стала, просто потихоньку наблюдала за ней.

Она ходила от одной кровати к другой, оставляя что-то на наших подушках. Подошла и к моей постели. Я закрыла глаза и постаралась ничем себя не выдать, хотя от страха было трудно дышать.

Наконец, женщина подошла к дверям, и только сейчас, когда она оглянулась, я узнала в ней Мещерскую.

Когда дверь за ней закрылась, я приподнялась и увидела на подушке свернутый в трубочку и перехваченный лентой лист плотной бумаги. Развернула его дрожащими руками.

Там витиеватым почерком было написано мое имя. И только оно.

Ах, с каким нетерпением я ждала, когда наступит утро и проснутся мои соседки. И когда это случилось, оказалось, что такие свитки лежали отнюдь не на всех кроватях, а только на семи из десяти. И теперь мы гадали, что это означало.

Склонялись к мысли, что это пропуск в следующий этап, но боялись заранее в это поверить.

Наконец, Мещерская собрала нас и объявила, что эти свитки служили приглашением на царский пир, который состоится через два дня. И этот же пир, как я поняла, станет для нас третьим испытанием.

Остальные же, кто свитки не получил, должно были в этот же день собрать свои вещи и уехать домой.