Глава 34. Не то снег, что метет, а то, что сверху идет

К моему удивлению, эти свитки получили на только я, но и Прасковья Бутурлина, и еще несколько девушек, чья внешность не соответствовала здешним канонам красоты. И, напротив, были изгнаны не меньше пяти участниц, которые были высоки ростом, статны, румяны.

А потом я поняла — должно быть, государыня уже на этом этапе (когда именно она имела возможность решать, кого допустить в следующий тур) решила устранить тех, кто мог составить серьезную конкуренцию ее личным фавориткам. Если из десятка финалисток восемь будут худенькими и бледными, то на их фоне Куранина и Волконская будут смотреться особенно выигрышно, и Михаилу Федоровичу не останется ничего другого, кроме как остановить свой выбор на одной из них.

Осознавать, что ты прошла в следующий круг не потому, что тебя посчитали этого достойной, а лишь потому, что не считают тебя серьезной соперницей, было довольно обидно. Впрочем, большинство получивших свитки девушек об этом не задумывались. Они просто радовались тому, что остались на смотре и дальше и теперь смогут поприсутствовать на царском пиру и посидеть с государем за одним столом.

— Ты погляди на Варвару, — шепнула мне Ефросинья. — Она мрачнее дождевой тучи. Наверно, если бы это было возможно, она отдала бы свой свиток кому-то другому.

Пашкова действительно была огорчена, и я ее вполне понимала. Для молодой девушки, которая никогда никуда прежде не выезжала, такая длительная разлука с семьей была настоящим испытанием.

К тому же здесь, в Кремле, участницы между собой отнюдь не дружили. Это мы с Ефросиньей познакомились еще до смотра и сумели сохранить теплые отношения. А остальные видели друг в друге лишь соперниц и не желали поддерживать тех, кто мог подставить подножку им самим.

Выбывшие участницы уезжали со слезами на глазах. Ни одна из них не получила ни предложения руки и сердца, ни богатого подарка от государя.

В нашей спальне теперь стало почти комфортно. Но всё равно порой мне хотелось побыть наедине с самой собой. И несмотря на то, что я вовсе не желала новой встречи с Понариным, я осмелилась выйти на улицу. В конце концов, после того, что сказал ему Ехидна, он вряд ли станет меня преследовать. Так недолго и государя прогневать.

Было раннее утро, шел снег, и мягкие белые хлопья, как и раньше, навевали мне мысли о детстве и ожидании новогоднего чуда. И то, и другое давно осталось в прошлом. И хотя мое перемещение из двадцать первого века в семнадцатый не поддавалось никакому разумному объяснению, оно всё равно не возродило во мне те мечты, в исполнение которых я уже не верила.

Да и первое января тут уже миновало. А загадывать желания под бой курантов тут и вовсе было не принято. И январь здесь называли чаще просинцем — из-за начинающегося увеличения светового дня. А Новый год и вовсе отмечали в другое время, первого сентября, в день Симеона Столпника Летопроводца.

Ефросинья рассказывала, что накануне этого дня совершалась праздничная вечерняя служба, и в полночь церковный колокол возвещал о наступлении Нового года. А первого сентября между утреней и обедней царь и патриарх выходили к народу на установленный на Соборной площади напротив северных дверей Архангельского собора помост, расписанный яркими красками. А после церемонии государь раздавал подарки и милостыню.

И все же мне было немного жаль, что здесь еще не было традиции ставить елки и украшать их гирляндами и сладостями. Сейчас, когда я шла по заснеженным кремлевским дорожкам, я вполне могла представить, как хорошо бы смотрелась тут зеленая лесная красавица.

А снег всё шел и шел. И я остановилась и посмотрела на небо. Одна из снежинок приземлилась мне прямо на нос, другая попала в рот. А третью я поймала горячей ладонью.

И засмеялась.

— Прогуляться вышли?

Я вздрогнула и резко обернулась. Это не был голос Никиты, но я всё равно испугалась. И было чего.

Потому что в паре шагов от меня стоял сам государь. И на лице его было такое же блаженно-радостное выражение, которое, наверно, несколько секунд назад было и у меня самой.

Он, несомненно, меня узнал, но, разумеется, не вспомнил моего имени. Обременять свою память именами-отчествами всех шести десятков девушек, что принимали участие в смотре, ему было явно ни к чему. Но даже то, что он угадал во мне одну из них, уже было удивительно.

— Да, государь! — низко поклонилась я.

Я едва не назвала его «ваше величество». А ведь это обращение было еще не в ходу.

И я не знала, имею ли я вообще право разговаривать с царем. Или должна поскорее удалиться, не мешая ему созерцать эту снежную круговерть.

Поэтому я просто застыла, не решаясь ни двинуться с места, ни что-либо сказать.

— Говорят, зимой снег глубокий, так летом хлеб высокий, — улыбнулся он.

— Вы совершенно правы, государь, — пролепетала я.

— А еще он скрывает всё, что было прежде. Делает всё новым, чистым.

Он выглядел каким-то немного растерянным. Словно тоже не знал, о чём нам следует говорить. И он действительно был невысокого роста и довольно субтильным. И мне подумалось, что, наверно, во многом он и остался тем шестнадцатилетним мальчиком, на которого тринадцать лет назад вдруг взвалили ответственность за огромную страну.

Впрочем, в полной мере эту ответственность он взять на себя так и не смог. А может быть, даже и не захотел. Ибо сначала в дела управления государством стала вмешиваться его мать, а потом, по возвращению из польского плена, и его отец, ставший патриархом.

Было странно думать о нём именно так. Но по-другому думать почему-то не получалось.

И тут я почувствовала на себе еще чей-то взгляд. Посмотрела вправо.

Поодаль, возле высокого крыльца одного из белокаменных зданий, стояла Дарья Куранина. Она смотрела на нас, и щеки ее были красными то ли от мороза, то ли от смущения. А может быть, и от гнева. Потому что смотрела она на меня отнюдь не с приязнью.