Глава 37. Чужой хлеб слаще калача

Мы не виделись с Дарьей несколько недель, и мне показалось, что она сильно переменилась. Округлилось лицо, и в нём появилось несвойственное прежде ей выражение — какой-то обеспокоенности.

И на меня она уже не смотрела свысока. Хотя это-то как раз было понятно. Я уже не была приживалкой в их доме, и попрекнуть меня куском хлеба она уже не могла.

Она бросила на меня внимательный взгляд и вздохнула:

— Надеть бы тебе что покрасивше.

Нет, меня не обидело это. Скорее удивило.

Ведь то, что у Маши Ковригиной не было красивых нарядов, объяснялось, прежде всего тем, что эти наряды были у ее сестры. И ладно бы это была старшая сестра, и родители волновались, что она засидится в девках. Но нет, сестра была младшая, и эту сестру никогда не беспокоило то, что ради нее обделяли Марию.

— Зачем ты пришла? — я задала вопрос по-другому.

Хотя я и так знала на него ответ. Она пришла, чтобы на всякий случай помириться с той, которая могла высоко взлететь. Даже если она не верила в то, что я могла стать царицей, она не могла не понимать, что я могу понравиться какому-нибудь боярину и тогда окажусь для них с Никитой человеком полезным. А раз так, то почему бы и не напомнить о наших родственных связях.

— Мы же искали тебя, — тихо сказала Дарья. — По улицам бегали, народ спрашивали. Ведь долго ли пропасть в большом городе? Ты бы хоть сказалась, что уходишь. Не чужие же люди — сестры.

Почему-то раньше она предпочитала об этом не вспоминать. Вернее, вспоминала об этом только тогда, когда ей было это удобно. Например, когда нужно было взять сестру с собой в Москву в качестве бесплатной прислуги.

— Как Пелагея Спиридоновна? — спросила я.

— Вспомнила-таки! — усмехнулась Дарья. — Да она все глаза о тебе выплакала. Думала, уж сгинула ты где.

Нянюшка была единственным человеком, перед которым мне было стыдно за свой побег. И за то, что я так и сподобилась передать ей о себе весточку.

— А уж как Никита сказал, что тебя в Кремле встретил, так у нас праздник был, — продолжала сестра. — А ведь я сначала не поверила даже. Подумала, может, обознался.

Конечно, легко ли поверить в то, что замарашка-сестра удостоилась чести попасть на смотр царских невест? Ведь Дарья Машу и за человека-то не считала.

А теперь я видела в ее взгляде что-то очень похожее на зависть. Не могла она не думать о том, что если бы не выскочила так поспешно замуж, то и сама могла попробовать в Кремль попасть. Ведь ежели меня сочли достойной такого отбора, то и ее могли. И брак, который еще недавно она полагала столь выгодным, наверняка сильно обесценился теперь. Потому что жилец Никита Понарин не шел ни в какое сравнение даже с самым захудалым боярином.

— Передай нянюшке, что всё хорошо у меня. Если будет такая возможность, то повидать ее приду.

Дарья нахмурилась:

— Вам, поди, нельзя отсюда выходить. Вот и не делай того, на что разрешения нету.

Неужели она обо мне беспокоилась? Да нет, конечно! Просто зависть в ней сейчас явно боролась с другим чувством — с желанием того, чтобы я забралась повыше. Ведь с моего возвышения что-то могло перепасть и им с Никитой. Потому что прежняя Маша забыла бы все обиды и порадела бы о сестре.

А то, что прежней Маши уже не было, Дарья до сих пор не поняла. Слишком далека была от сестры, чтобы что-то заметить.

— Говорят, половина девиц уже домой из Кремля отосланы, — поскольку я молчала, Дарье приходилось говорить одной. — Не приглянулись, значит, государю-то?

Она снова скользнула по мне взглядом. Словно пыталась понять, а что же есть такого во мне, что меня до сих пор не прогнали со смотра.

— А ты видала ли царя-батюшку-то? — продолжала допытываться она.

А я не смогла отказать себе в удовольствии ее позлить.

— А то как же? — улыбнулась. — И не только видала, а и разговаривала. Вот как с тобой сейчас.

Щеки Дарьи были щедро нарумянены, но я всё равно заметила, как они сейчас покраснели. Но признать поражение она не могла.

— А Никитушка у меня тоже каждый день, когда на службе бывает, с государем хоть несколькими словами, но перебросится. И никаких сомнений у нас нет, что как только его служба в жильцах закончится, станет он стряпчим. Потому как такие люди при дворе нужны.

Я предпочла оставить ее слова без комментариев. Кто знает, возможно, Понарин и сумеет выслужиться. Такие, как он — услужливые, лживые льстецы — действительно часто оказываются полезными.

— Ты сама-то, Манюшка, разиней не будь, — взялась наставлять меня сестрица. — Больно уж ты добра да доверчива. А таким при дворе быть нельзя. Тут каждый локтями толкаться должен.

На улице было холодно, а одета я была довольно легко. И когда мои плечи задрожали, Дарья спохватилась:

— Не мерзни тут! Ступай в палаты!

Мы обнялись, и сестра вдруг меня перекрестила. А потом развернулась и пошла прочь.

А я медленно стала подниматься по ступенькам крыльца. И когда уже взялась за дверное кольцо, услышала крик.

Кричали не на улице, а где-то внутри. Я прислушалась. Кто-то причитал на первом этаже, в хозяйственной части дома. И я побежала туда.

В узком коридоре стояли несколько человек — все слуги. Знакома была мне только одна — ключница Лукерья. И когда я приблизилась и попыталась протиснуться сквозь толпу, она схватила меня за руку и покачала головой:

— Не смотри лучше, девка, а то не заснешь.

Но ее слова лишь подстегнули меня, и когда я, растолкав стоявших тут людей, увидела то, что их напугало, волосы на голове зашевелились и у меня самой.

На холодном полу лежала Татьяна Бельская. И хотя я еще не тронула ее руку, не проверила пульс и дыхание, я почему-то сразу поняла, что она мертва.

У меня задрожали губы, а на глаза набежали слёзы. Я заморгала, чтобы картинка стала четче. А потом огляделась. Мы были в подклете. Возле ледника. В том самом месте, куда должна полчаса назад должна была пойти я сама.