Глава 38. Слово - серебро, молчание - золото

Я так и стояла, прислонившись к стене, забыв про холод, до тех пор, пока не услышала:

— Посторонись, народ!

Слуги освободили проход, по которому и прошел царский стольник Борис Репнин. Заметно было, как побледнело его лицо, когда он понял, что лежавшая на полу девушка была не служанкой, а участницей смотра царских невест.

Он опустился на одно колено, коснулся руки Бельской. Темные глаза его превратились в узкие полоски.

— Кто видел, что тут случилось? — обвел он собравшийся в подклете люд тяжелым взглядом.

Все дружно замотали головами. Иной ответ трудно было ожидать. Даже если кто-то из слуг и стал бы случайно свидетелем преступления, то разве стал бы он в этом признаваться?

— А может, кто что слышал? — и снова этот внимательный взгляд.

Репнин словно пытался запомнить всех тех, кто тут находился, дабы спросить потом с каждого наособицу.

Но и на этот вопрос ответом была тишина. И только после долгой паузы Лукерья тихо сказала:

— Поди, поскользнулась, бедняжка, на скользком полу да и зашиблась. Доски-то вон наледью покрыты.

Мне показалось, что Репнин хотел сначала возразить, но потом вдруг кивнул, соглашаясь с этой версией. И велел всем разойтись.

Но я не собиралась выполнять его распоряжение. И когда мы остались одни, сказала:

— Неужели вы не видите, что не зашиблась она? Вон, на шее у нее пятна — след от большой, явно мужской руки.

Если он собрался закрыть на это глаза, то совершенно напрасно. Я была не намерена молчать. Потому что наше молчание шло на пользу убийце. Хотя настоящим убийцей, наверно, нужно было считать не только того, кто сомкнул эти пальцы на шее бедной Татьяны, но и того, кто нанял его для этого.

А в том, что убийство было заказным, я не сомневалась. Никто из слуг не осмелился бы напасть на участницу смотра. Да и зачем бы им было это делать? Бельская была небогата и денег с собой не носила.

И вряд ли тот факт, что убили ее именно на этом месте, был просто совпадением.

Репнин резко повернулся ко мне и покачал головой.

— И всё-то тебе, Мария Мироновна, неймется. Ты замерзла вон вся, в теплые комнаты ступай! А тут без тебя разберутся!

— Разберутся? — задохнулась я от возмущения. — Признаете смерть несчастным случаем? Тогда и никакого сыска проводить не надо, да?

От волнения я стала использовать терминологию нашего времени. Но, к счастью, Борис на это внимания не обратил и прекрасно понял, что я имела в виду.

— Не твое это дело, говорю! — он повысил голос. — Не слыхала про то, что всякая сорока от своего языка погибает?

— Это угроза? — ахнула я. — А может, ты сам в этом замешан? Потому и хочешь следы замести.

Я и сама понимала, что говорю не то и не так. И что таким путем я ничего не добьюсь. Но мне было так горько, что я просто не могла молчать!

Татьяна не была моей близкой подругой, но она была хорошим человеком, пусть и подверженным чужому влиянию. И ее убийство требовало отмщения.

Репнин шагнул ко мне с таким грозным видом, что я отшатнулась. Но не остановилась.

— Вам ведь так проще будет. Сделать вид, что ничего не случилось. Поскользнулась, оступилась, сама виновата. Ведь если признать, что ее убили, то это значит, что все вокруг недосмотрели. Все, кто должны девушек на смотре оберегать. И ты в том числе!

Я плакала, и картинка уже расплывалась перед моими глазами. И лицо Бориса я уже плохо видела через завесу слёз.

— Не кричи, дурёха! — его ладонь легла на мои губы. — Ты же слышала — никто ничего не видел. Кого прикажешь в душегубстве обвинить?

Да, в этом времени еще не было ни криминалистов, ни детектора лжи. И едва ли не единственным способом узнать правду были пытки. Но кого бы стали пытать? Куранину? Конечно, нет! Разве что только бедных слуг, одного из которого наверняка и заставят взять всю вину на себя. А настоящий убийца наверняка уже далеко. И в другой раз он в этом тереме, опасаясь, что кто-то мог видеть его, уже не появится.

В спальню я вернулась заплаканной и растерянной. Но такому моему состоянию никто не удивился. Кто-то из слуг уже принес весть о смерти Бельской, и теперь наша комната напоминала собой растревоженный улей.

Татьяну жалели и молились об упокоении ее души. И вспоминали о том, что вот еще буквально час назад она была тут, живая и здоровая.

— Вот к окну еще подошла, — вспоминала Бутурлина. — Выглянула на улицу, охнула да и побежала куда-то.

Я знала, что увидела Бельская, выглянув в окно. Вернее, кого. Она увидела меня. И поняла, что я не пошла туда, куда она меня послала. Ведь, в отличие от меня, она знала, о какой Дарье сама вела речь.

Нет, я не верила в то, что Татьяна знала о готовящемся убийстве. Когда она говорила мне о том, что в подклете меня ждала Куранина, лицо ее было безмятежным. Не смогла бы она так притворяться. Да и не стали бы ее в столь страшную тайну посвящать. Просто попросили позвать меня в нужное место.

А когда она поняла, что я пошла не туда, то наверняка захотела сказать об этом самой Дарье, чтобы та не ждала меня на холоде. Вот и прибежала к леднику.

А нанятый для убийства человек девушку, которую должен был задушить, в лицо не знал. И он, должно быть, набросился на Татьяну, прежде чем она успела что-то сказать.

Я задрожала, когда подумала о том, что могло бы случиться, не приди именно сегодня в Кремль сестра. И впервые за всё то время, что я провела тут, я подумала о ней не с досадой, а с благодарностью.