Глава 43. Доверяй, но проверяй

Не забывали слуги и про напитки. Возможно, мужчинам подавали и что-то более крепкое, но на нашу часть стола приносили только мед да квас. Но пила я мало, желудок был полон едой. Да и в отдельные чарки, которые ставили перед нами, куда проще было что-то подмешать.

Доверять тут нельзя было никому. Любой слуга мог быть подкуплен. А запомнить, кто именно из снующих по залу подавальщиков подал тебе напиток, было просто невозможно.

Да и разве станет кто-то разбираться, если еще с кем-то из девушек что-то случится. Свалят всё на ее обжорство или больной желудок. А медицина здесь еще на крайне низком уровне, и ни о каких экспертизах тут еще не слыхивали.

— Ох, что-то мне жарко, Манюшка! — прошептала сидевшая рядом со мной Прасковья.

Я повернулась в ее сторону. Лицо ее и в самом деле горело, а на лбу выступили капельки пота.

— Должно быть, что-то не то съела, — поругала она себя саму.

Но в эту версию я верила плохо. Бутурлина, как и многие другие участницы, почти ничего не ела. Клевала как птичка, как и советовала княгиня.

Скорее тут могла быть другая причина. Мне не хотелось плохо думать про Волконскую, но мысль о косметике, которую она мне перед пиром предлагала, никак не выходила у меня из головы. А ведь этими румянами и белилами воспользовалась как раз Прасковья. И ей сейчас было явно плохо.

— Ох, стыд-то какой! — она едва не плакала. — Ведь завтра же меня домой отправят.

Она даже не понимала, что всё могло закончиться куда хуже, чем отправкой домой.

Я чуть наклонилась вперед, чтобы с того места, где сидел царь, было не видно неестественно красного лица Прасковьи.

— Воды больше пей! — велела я.

Вряд ли в румянах могла быть большая доза яда. После того, что случилось с Татьяной Бельской, никто в здравом уме не стал бы так рисковать. Скорее, хотели вызвать именно такую реакцию — чтобы во время пира девушке стало плохо, и ее сочли бы слабой здоровьем. Этого было бы достаточно, чтобы устранить конкурентку со смотра.

Мне стало не по себе, когда я вспомнила, что эти румяна Волконская предлагала именно мне. А может быть, я зря обвиняла в гибели Бельской Куранину и ее родных? Всё то же самое могли провернуть и Волконские, да еще и бросив при этом тень на свою основную соперницу.

Но что толку было гадать? Доподлинно я всё равно ничего не знала.

— Сотри платком румяна со щек! — тихо сказала я Бутурлиной. А когда она посмотрела на меня удивленно, пояснила: — Ты и так слишком красная, а с румянами так и вовсе как кумач.

Говорить ей правду не хотелось. Испугается еще. Да и не стоит мне показывать другим, что я что-то заподозрила.

— Ох, и то правда! — согласилась она и, чуть пригнувшись, принялась тереть щеки белым платочком. — Жалко румян-то, денег ведь стоят. А кумач-то это что?

А теперь покраснела уже я сама. Похоже, про такую ткань тут еще ничего не знали. Но я уже приноровилась выкручиваться из таких ситуаций.

— Так ткань красного цвета у нас на севере называют.

Это объяснение Прасковью вполне удовлетворило. Да и не до того ей было сейчас. Она едва могла усидеть на лавке. И с трудом улыбалась. Но старалась держать лицо.

— Ох, скорее бы сладкое принесли да нас отпустили, — простонала она.

Никаких танцев на пиру не было. Только играли гусляры, ни сильно, впрочем, мешая беседам. Да время от времени громко произносились здравицы — за царя, за митрополита, за матушку государя.

А на сладкое подали сделанный из сахара макет Кремля, фрукты с медом да пряники. Но до десерта (который назывался тут верхосыткой) досидели на своих местах отнюдь не все гости. Некоторые наелись до того, что им потребовалось опорожнить желудок. Таким обжорам помогали выйти из-за стола слуги, которые отводили их в отдельное помещение. Говорили, что там стояли специальные козлы, на которые можно было опереться и свесить голову, чтобы всё съеденное пошло в обратную сторону. Потом такие гости возвращались на пир и снова принимались за еду.

Наконец, каждому гостю подали по прянику. Мещерская предупреждала нас, что это так называемый «разгонный пряник», который означает ненавязчивый намек на то, что пир завершен и всем следует расходиться по домам.

Мы поднялись из-за стола, но выходить из зала прежде государя никто не мог. И мы замерли в почтительном ожидании. А Михаил Федорович разговаривал с кем-то из бояр и к дверям не спешил.

Зато в нашу сторону шел Борис Репнин, и мое сердечко затрепетало. Захотелось вдруг, чтобы он подошел именно ко мне и сказал хоть пару слов. Конечно, мечтать об этом было глупо. Тут было совсем не место для задушевных разговоров.

Но дойти до нашей стайки Ехидна не успел. Был окликнут государем, который спросил его о чём-то. А потом уже сам Михаил Федорович проследовал мимо нас.

Мы поклонились ему, и поэтому я не сразу поняла, что он остановился рядом. И только когда услышала его голос, посмотрела на него.

А он сказал, мягко улыбнувшись:

— Рад, что пища наша пришлась вам по душе.

И обращался он вроде бы ко всем нам, но смотрел почему-то на меня. А может быть, это мне лишь показалось. И слова его на самом деле ничего не означали и были просто данью вежливости гостеприимного хозяина. Да и наверняка каждой из стоявших здесь девиц показалось, что смотрел он именно на нее.

Уже в следующую секунду он проследовал дальше. Так что уже трудно было сказать, значила ли вообще что-то эта сцена. А вот в той ненависти, которая сквозила во взглядах моих соперниц, можно было не сомневаться.

И не объяснишь же им, что то, что государь отличил меня, отнюдь не радовало, а лишь тревожило меня. И что куда больше была бы я довольна вниманием совсем другого человека.