Глава 44. Шило в мешке не утаишь

После пира мы были таким уставшими и от волнения, и от того, что целый день были на ногах, что легли в кровати сразу же, как только возвратились в свою опочивальню. Хотя обсудить хотелось многое. И поделиться впечатлениями. Но сил на это уже не было.

Но пока мы еще шли из Грановитой палаты в свой дом, я заметила на себе взгляд княгини Мещерской, которая, разумеется, нас сопровождала.

Мне подумалось, что если бы не слова царя, то распорядительница отбора непременно устроила бы мне разгон, попеняв на недопустимое поведение за столом. Ведь я не последовала ее совету и позволила себе проявить свой аппетит. Теперь же княгиня явно пребывала в сомнениях. Я была единственной, на кого обратил внимание государь. Значило ли это, что ему понравилась моя непринужденность? Или его слова были всё же укором? Похоже, Мещерская тоже этого не понимала и потому на всякий случай решила промолчать.

Я заснула почти сразу, как моя голова коснулась подушки. И наверняка то же самое было и с другими девушками. Но посреди ночи я услышала чьи-то голоса.

Шевелиться не стала, просто прислушалась. Один из голосов принадлежал Анастасии Волконской, а другой, кажется, Екатерины Елецкой — девушки из тоже довольно известной московской семьи.

— У нас так жадно девки дворовые не едят, как она ела, — зло шептала Волконская. — И как только при государе вести себя так осмелилась?

— Верно говоришь, Настасьюшка, — таким же тихим голосом согласилась с ней Екатерина.

А вот желудок ее, что громко заурчал, кажется, придерживался совсем другого мнения. И ведь в этот день голодными остались многие, потому что в нашем тереме никто нас ни обедом, ни ужином не кормил.

Утро же снова началось с волнения. Сначала погнали нас всех в баню, называемую тут мыльней.

Надо сказать, водоснабжение в Кремле находилось еще на весьма низком уровне. Водой дворец всё еще снабжали водовозы. Хотя поговаривали, что уже приехал в Москву на службу к государю английский мастер, который будет заниматься строительством механической системы водоснабжения. Но идея эта почти всем казалась неосуществимой. Ибо разве возможно, чтобы вода с реки самотеком поступала в палаты?

Мыльни были отдельно мужские и женские. В той, куда водили нас, перед помывочной находились большие сени, где стояли широкие лавки, накрытые тканью и коврами. Здесь мы раздевались, а после помывки и охлаждались свежим квасом.

В мыльне мы были уже не первый раз, но если прежде наши посещения бани бывали веселыми и шумными, то сейчас тут царило какое-то напряженное молчание. Потому что мы действительно не понимали, зачем нас отправили сюда на следующее же утро после пира, не дав хорошенько отоспаться.

Причина этого обнаружилась, когда мы вернулись в палаты. Там встретила нас не только Мещерская, но и еще несколько незнакомых нам женщин.

Княгиня, краснея от неловкости, сказала:

— Сейчас покажетесь вы повивальным бабкам, дабы они убедились, что вы сохранили свое девство и способны рожать детей, и нет у вас какого-либо недостатка.

Мы все изначально знали, что такой проверки нам не избежать, но почему-то известие о ней повергло всех в трепет. И хотя осматривать нас должны были женщины, это тоже казалось большинству слишком стыдным.

Интересно, что сказали бы участницы смотра, если бы узнали, что четыреста лет спустя женщины будут считать естественным ходить на осмотры даже к докторам-мужчинам? Конечно, не поверили бы, посчитали это недопустимым.

Для осмотра выделили отдельную комнату, куда мы заходили по одной, раздевались и делали то, что нам велели. И каждая выходила оттуда красной как пион. А некоторые еще и плакали от обиды и унижения.

Я не ожидала, что на этом этапе кто-то из участниц отсеется. Но ошиблась. Почти половину из нас забраковали из-за того, что у кого-то отметили излишнюю худобу, у кого-то узость таза, которая могла помешать деторождению. Принимали ли повивальные бабки решения объективно или выполняли заранее полученный наказ, сказать было трудно.

Но и меня, и Бутурлину, и Потоцкую в составе участниц, как ни странно, оставили. Хотя после того внимания, которое оказывал мне государь, исключить меня на этом этапе было бы логичным. Тем более, что была я как раз худосочна. Но, должно быть, Марфа Ивановна и тут замолвила за меня словечко.

Почему? Да кто же ее знал? Может быть, потому что была уверена, что сможет избавиться от меня в любое время. Может быть, я нужна была ей для того, чтобы заставить представителей семей других участниц искать у самой государыни поддержки в противовес мне. А может быть, она решила, что невестка из захудалого провинциального рода позволит ей восстановить прежнее влияние на сына. Как бы там ни было, но мне позволили остаться в палатах.

А самый громкий скандал оказался связан с Варварой Пашковой. Ее вывела из смотровой комнаты сама Мещерская. И она же сопроводила ее до опочивальни, не позволив девушке перемолвиться с нами ни единым словом. Варвара была бледна, а глаза ее горели диковатым огнем.

Мы перешептывались, не зная, что и думать. Надеялись расспросить Пашкову попозже. Но этого нам сделать не удалось, ибо когда нам позволили вернуться в комнаты, Варвары там уже не было. Равно как и ее вещей.

Княгиня делала вид, что ничего особенного не случилось. Словно и не было вовсе Пашковой на отборе.

Но шило в мешке, как ни старайся, не утаить. Так что уже к вечеру до нас дошли слухи, что Варвара оказалась «порченой». Обсуждали девушки это шепотом, краснея от неприличия этой новости. И почти все удивлялись тому, что, будучи не девственницей, Пашкова вообще осмелилась приехать в Кремль на смотр царских невест.

Но я понимала, почему так случилось. Девушка просто побоялась признаться в своей слабости родным и понадеялась на то, что ее исключат еще в начале смотра, и никто не узнает о ее позоре.

Мещерская негодовала. Это бросало тень и на нее саму. Ведь родные Варвары теперь могли заявить, что их девку испортили уже в Кремле. Поэтому мы старались не попадаться княгине на глаза.

Теперь нас осталось только пятнадцать. И в отличие от предыдущих этапов, сейчас решение уже должен был принять сам государь. А для этого мы снова должны были ему показаться.