Глава 47. Не мытьем, так катаньем

Мы ждали, что решение государя объявят если не в тот же день, то на следующий. Ведь он уже видел нас всех и на пиру, и в опочивальнях. Сколько же можно было держать девиц в этих палатах?

Да и откладывать свадьбу было уже некуда — скоро должна была начаться Масленица, а потом и Великий пост, когда венчания не совершались.

Княгиня Мещерская и сама, похоже, не понимала причины промедления. И когда мы задавали ей вопросы, она лишь отмахивалась от нас. А чтобы занять нас чем-то, рассказывала о том, как именно выделят ту, которая удостоилась чести стать царицей.

— Всем вам подарки преподнесут богатые, прежде чем по домам отпустить. А той, что останется, подарок особый будет. И сразу вы всё поймете, безо всяких слов.

Мы терялись в догадках, как именно всё это будет выглядеть. Представляли мы среди подарков и самоцветы, и шелка, и шубы.

Я заметила, что нервничали абсолютно все дошедшие до финала девицы. Даже с Кураниной сошла прежняя спесь. Нервничала и я сама. Только если все остальные боялись не стать царицей, то я боялась ею стать.

Потому что если бы царь выбрал меня, то это означало бы, что мое появление нарушило естественный ход российской истории. И к чему всё это могло привести, мне было страшно даже подумать. Ведь это означало, что вся история династии Романовых пойдет по совсем другому пути. И история целой страны, а то и мира.

Романовы должны были править триста лет. Но будут ли? И если всё переменится, то будут ли те войны, которые были изначально? Случатся ли те открытия, о которых мне было известно? Появится ли кто-то во главе государства по уровню перемен сопоставимый с Петром Первым? Случится ли революция? Полетит ли человек в космос?

Вопросов было много. А ответов на них не было. Да и не могло быть.

Но, помимо глобальных вопросов, волновали меня и совсем другие, личные. Потому что не представляла я себя невестой государя. И хотя Михаил Федорович нравился мне, но не так, как должен нравиться жених и муж. Он был милым, кротким и, наверно, добрым человеком. Но сердце мое рядом с ним оставалось спокойным. И причиной этому был совсем другой человек. Человек, о котором я не знала почти ничего.

— Мария Мироновна, выйди-ка ненадолышко! — в комнату, где мы опять сидели с рукоделием, заглянула ключница Лукерья.

Я отложила в сторону вышивку, накинула на плечи платок и вышла в сени.

— Марфа Ивановна тебя кличет! Ступай скорее! Очень уж она сердита.

Слова ключницы встревожили меня. Вкупе с тем, что итоги смотра всё не объявлялись, не приходилось сомневаться, что звала меня государыня не просто так.

И когда я вошла в ее келью и увидела ее бледное и словно осунувшееся лицо, то поспешила поклониться особенно низко.

— Звали, государыня?

— Что в палатах говорят? — не поздоровавшись, спросила она. — Ждут ли решения?

— Как не ждать, государыня? — откликнулась я. — А еще ждут, что, может, государь снова придет, чтобы еще раз на нас поглядеть.

Она странно хмыкнула:

— Да уж нагляделся он! И ни одна из вас ему не приглянулась. Чего молчишь? Не ожидала? Так никто не ожидал! Мы ему со всей Руси невест собрали, а ему, вишь, не понравились!

Я впервые слышала, чтобы она столь резко отзывалась о действиях своего сына. Прежде ничего подобного она себе не позволяла.

Но ее слова про то, что мы не понравились Михаилу Федоровичу, весьма подбодрили меня. И наверно, это облегчение отразилось у меня на лице, потому что инокиня с подозрением прищурилась.

— Да ты, никак, этому рада? Не хочешь, стало быть, царицей становиться? А ты, девка, не глупа. Я в тебе не ошиблась. Поэтому только тебе скажу то, чего никто другой знать не должен. Государь сделал свой выбор. Но остановил он его не на одной из вас, а на той, что даже смотра этого достойной признана не была.

Я вздрогнула. Значит, потянулся он, как и должно было быть, к Евдокии.

Но вслух я сказала именно то, что и ожидала услышать от меня Марфа Ивановна:

— Не понимаю, государыня!

— Конечно, не понимаешь! Я и сама до сих пор понять не могу, как он вообще ее разглядел. Роду она скромного и нищего. Какая из нее государыня? Она же в лаптях привыкла ходить!

Я молчала. Не по чину мне было высказывать тут свое мнение. Тем более, что оно сильно отличалось от мнения Марфы Ивановны.

А ей, судя по всему, хотелось выговориться. И она говорила и говорила, нервно ходя по комнате.

— Я и уговорить его пыталась, и даже угрожала. Сказала, что не получит он от меня материнского благословения. А он уперся — не свернешь.

Однажды такая угроза сработала, и государь отказался от Марии Хлоповой. Но на сей раз он, наверно, на поводу у матери идти не хотел. Тем более, что он уже знал об ее участии в разлучении его с первой возлюбленной.

— Ну, да ничего. Не мытьем, так катаньем его убедим. Знаешь ли ты сродницу Анастасии Волконской, что прибыла в Кремль вместе с нею? Евдокию Стрешневу?

— Знаю, государыня!

— Это хорошо. А теперь слушай внимательно. Дам я тебе сейчас склянку с отваром. В карман ее положи да никому не показывай. Надо будет тебе сделать так, чтобы отвар этот в питье Стрешневой попал. Уж изловчись как-нибудь. Сделаешь — отблагодарю по-царски. А не сделаешь — на себя пеняй.

Я почувствовала, как по спине потек холодный пот.

Она предлагала мне отравить Евдокию?