Глава 50. Лес рубят — щепки летят

Конечно, ничего толком объяснить я не смогла. Только говорила о том, что мы должны помочь государю, который уже сделал свой выбор. Напомнила про Марию Хлопову, с которой его когда-то разлучили, и по которой он много лет тосковал. Пыталась убедить, что если и на это раз Михаилу Федоровичу не позволят жениться по любви, то это будет слишком жестоким. Словом, несла весь тот романтический бред, который для большинства мужчин наверняка ничего не значит.

Вот и Ехидна смотрел на меня как на дурочку. И это было так обидно, что я едва не расплакалась. А потом стукнула кулаком по его овчинному тулупу и убежала.

Я неслась так быстро, что когда добежала до нашего дома, то едва не сшибла на крыльце Прасковью. Хотела извиниться, но она прошла мимо меня, словно меня и не заметив. Прошла и пошла прочь со двора. А я еще долго смотрела ей вслед, пока она не повернула в сторону Никольских ворот.

Я хмыкнула и пошла на кухню. Из-за вызова к государыне завтрак я пропустила и теперь хотела есть.

Румяная повариха положила мне в миску каши и щедро сдобрила ее маслом. Я съела всё. А пока ела, всё думала о разговоре с царицей и Репниным. Пыталась понять, как действовать дальше. И не находила ответа.

Даже если я целый день буду крутиться возле Евдокии, то с ней могут что-то сделать ночью. И никто не станет даже разбираться, что произошло. Убийство Бельской списали на несчастный случай. А ведь речь шла об участнице смотра. Стрешнева же всего лишь прислужница одной из участниц.

Да и если государыня поймет, что я не только не выполняю ее наказ, но и пытаюсь помешать другим его выполнить, то от меня тоже избавятся. Лес рубят — щепки летят.

Я допила клюквенный морс, взяла свои чашку и миску, чтобы отнести их девушке, которая мыла грязную посуду в большом корыте, и заметила еще одну деревянную чашку на другом конце стола. Решила отнести еще и ее, но повариха крикнула:

— Это Дунина, она еще вернется. Не допила. Княжна ее спешно кликнула, вот она и убежала.

Я поблагодарила за еду и снова вышла на крыльцо. Перед глазами вдруг снова мелькнуло лицо Прасковьи — странное, отрешенное. И я только сейчас подумала о том, что в глазах ее было что-то среднее между страхом и растерянностью.

Я прислонилась к одному из узорных столбиков, подпиравших крышу. Пыталась понять, что именно меня так насторожило. И никак не могла уловить ту мысль, что крутилась где-то в голове, но никак не хотела приобретать внятные очертания.

А потом, наконец, поняла!

Нас осталось только пятнадцать. Пятнадцать девушек, которых сочли достойными быть женой государя. И если не считать меня и Ефросинью Потоцкую (а я не сомневалась, что нас в финал смотра протолкнула государыня, хотевшая иметь среди участниц своих доверенных людей), то остальные конкурсантки хотя бы чем-то выделялись среди прочих.

Кто-то отличался знатностью или богатством рода. Дочь боярина Дарья Куранина, дочь князя Анастасия Волконская, дочь боярина Наталия Мстиславская, дочь думного дворянина Любовь Квашнина. И еще несколько девушек из таких же славных семей.

Кто-то был удивительно красив и статен — как, например, Гликерия Самарина, на которую, открыв рот, смотрели даже слуги.

И только одна участница была ничем не примечательна. Прасковья Бутурлина!

Она была из простого и небогатого рода. А низкий рост и совершенно невыразительное лицо должны были помешать ей пройти уже через второй конкурс. И тем не менее, она его преодолела. Но почему? Случайных людей среди финалисток не было точно.

И ответ мог быть только один — кому-то было очень нужно, чтобы она осталась. Наверняка всё той же государыне.

Я вспомнила, как рыдала Прасковья, когда на втором конкурсе показалась Марфе Ивановне. Ее должны были отправить домой прямо тогда. Но не отправили. Оставили тут. И в благодарность за это она, должно быть, готова будет сделать для государыни что угодно.

И снова я вспомнила будто заледеневшие глаза Бутурлиной. Она ведь даже не узнала меня. Да что там не узнала? Даже не заметила. Будто была я пустым местом.

Я метнулась назад в кухню. К счастью, деревянная посудина всё еще стояла на столе, полная почти до краев.

— Пить очень хочется! — сказала я удивленной поварихе. — Дуне, как вернется, другого нальете.

Выскочила на улицу да и вылила морс в снег. Возможно, я ошибалась и излишне паниковала, но лучше уж так, чем потом сожалеть о том, чего не сделала.

Я выбежала со двора и тоже повернула к Никольским воротам. Конечно, прошла уже четверть часа, и я понятия не имела, куда направлялась Бутурлина. Знала только, что мне нужно с ней поговорить. И поговорить не у нас в комнатах, где всегда поблизости были чужие уши.

Я бежала, глядя по сторонам, до тех пор, пока у меня были силы. А потом остановилась, с трудом переводя дыхание. Прасковьи нигде не было видно.

Да она могла пойти куда угодно! Я решила дойти хотя бы до ворот. Ведь что-то же побудило пойти ее именно в эту сторону. Шла ли она, чтобы встретиться с кем-то? Или просто хотела подышать свежим воздухом?

Именно через расположенные в Никольской башне ворота шла дорога к монастырским подворьям и боярским дворам. Сейчас эта башня ничем не напоминала то, что мы привыкли видеть на Красной площади. Была она проста. На ней не было ни высокого шатра, ни ажурных украшений. Но были зубцы с бойницами и опускные решетки.

За воротами был ров, сейчас занесенный снегом, с каменным мостом над ним. На этом мосту я и остановилась. Идти дальше я боялась. Нам вообще не дозволялось выходить за пределы Кремля. Да и Москва город большой, в нём разве человека так просто не найдешь.

И всё же после некоторых колебаний по мосту я прошла. Там дальше шли торговые ряды с большим количеством хозяйственных построек — сараев, амбаров. Если Прасковья хотела встретиться с кем-то тайно, то здесь этому было самое место.

Я уже повернула назад, когда услышала истошный женский крик:

— Убили! Убили!

Может быть, нужно было бежать прочь, но я помчалась к источнику крика. Наверно, чего-то подобного я и ожидала, потому что когда увидела лежащую в снегу за сараем Бутурлину, то почти не удивилась.

Ее лицо было белым как снег. А вот на снегу рядом с ней были пятна крови. Ее рвало. Кровь шла и из носа. И хотя Прасковья была еще жива, было видно, насколько ей было плохо.

Женщина, что подняла шум, стояла поодаль, не решаясь подойти ближе. А вот я не медлила. Подбежала, упала на колени.

Во взгляде Бутурлиной мелькнуло узнавание. Она схватила меня за руку, силясь что-то сказать синеющими губами. Я наклонилась ниже.

— Я не думала, что всё будет так!

Это было всё, что я сумела разобрать. Тело ее свело судорогами. Из разжавшейся руки к моему колену упал маленький темно-зеленый флакончик, который я машинально схватила и сунула себе в карман.

А Прасковья дернулась еще и замерла. Теперь уже и в самом деле застывшие глаза ее смотрели в небо.