Глава 53. Где царь, тут и правда

Нас подзывали к царю по одной. И каждой он улыбался. Но улыбался скупо, словно приберегая свои подлинные чувства для той, единственной, имя которой должны были назвать позже всех.

Кто-то отходил от него разочарованный. А кто-то вполне довольный. Наверно, всерьез стать царицей рассчитывали на самом деле немногие. Мечтали, да. Но в глубине души понимали, что победительницей могла стать лишь одна, а среди финалисток было слишком много представительниц очень известных и знатных семей, соперничать с которыми было трудно.

Имена называл какой-то высокий худой мужчина, который стоял со списком в руках. И зачитывал он с этого листа не только имена, но и то, чем нас одаряли.

И еще прежде, чем он приступил к оглашению списка, к нему подошла Мещерская и что-то тихо ему сказала. А поскольку после этого он взял гусиное перо и сделал на листе какую-то пометку, я догадалась, что княгиня предупредила его о том, что одной из участниц в Грановитой палате нет. Потому что он еще и нахмурился и неодобрительно покачал головой, должно быть, удивляясь, как можно было не явиться по зову государя.

И имя Прасковьи Бутурлиной действительно не прозвучало.

— Екатерина Елецкая! Зарбав серебряный да атлас, да камка мерою по десяти аршин! — объявил он подарок для первой вызванной девушки.

Зарбавом тут называли парчу, а камкой — ткань, похожую на шелк. И если я правильно посчитала, то каждого материала досталось Елецкой примерно по семь метров.

Примерно такие же подарки получали и другие девушки. Иногда менялась ткань — вместо камки давалась объярь (переливчатый шелк с золотыми и серебряными нитями). Иногда количество аршин — вместо десяти пять. И я отметила для себя, что чем скромнее было происхождение девушки, тем скромнее и был подарок. Но в целом все примерно получали одно и то же.

И если кто-то рассчитывал на дорогие меха или шкатулки с самоцветами, но наверняка был разочарован. Но с точки зрения государственного бюджета это был правильный подход. Не сильно потратились. Никого особо не выделили, а значит, никому и не обидно.

Впрочем, сейчас подарки так и остались на подносах. Такое количество ткани в руках было бы и не удержать. Наверно, их принесут в тот дом, где мы проживали. И я уже представляла себе, как придирчиво девушки будут проверять, не перепутали ли их.

Чем меньше оставалось еще не названных девушек, тем большее напряжение испытывали все. И когда таковых осталось только пятеро (и я тоже была в их числе), Люба Квашнина упала в обморок.

Она стояла неподалеку от меня и просто рухнула на пол, и никто не успел ее подхватить. И это только еще больше накалило обстановку. Девушку подняли, плеснули ей на лицо водой. Она пришла в себя и даже осталась в зале, только опиралась теперь на руку своей подруги Наталии Мстиславской.

Когда было названо мое имя, я с удивлением услышала, что выделили мне то же самое, что и Елецкой, и Кураниной, и Волконской. Поставили вровень с дочерями князей и бояр.

Но никакой одежды, как говорила нам Мещерская, нам не вручали, решив, должно быть, что мы пошьем ее себе сами. Ткани были красивые, и из них можно было сшить и сарафан, и телогрею, и летник.

Но подарки подарками, а всех нас сейчас волновал совсем другой вопрос — кого государь назовет своей невестой?

И потому когда имена всех четырнадцати финалисток были названы, и никто из нас не был выделен особо, мы стали удивленно переглядываться. И я была почти уверена, что в головах большинства девушек мелькнула неприятная мысль о том, что Михаил Федорович вовсе никого себе не выбрал. А ведь это означало, что достойными он нас не счел.

Девушки еще не знали того, что знала я — что в Грановитую палату, помимо нас, была приглашена еще и Евдокия. И что именно она, согласно прежнему ходу истории, и стала женой первого царя из рода Романовых. Так что я ожидала ее появления здесь.

А вот остальные, кажется, начали терять терпение. И щеки их полыхали уже не от румян, а от волнения да от той духоты, что стояла в зале.

Когда же государь поднялся с места, на котором сидел и вышел чуть вперед, в палате установилась такая тишина, что казалось, народу тут не было вовсе.

— Государь слово будет молвить! — возвестил всё тот же мужчина.

И мы все поклонились и замерли, ожидая решения Михаила Федоровича.

А царь осенил себя крестным знамением и начал говорить:

— Честные отцы, бояре верные, матери и сестры, девицы благочестивые! По милости Божией и по прошению всей земли Русской, ношу я царский венец. Ныне же приспело время по древнему чину и христианскому долгу избрать себе супругу, мать будущим государям. Взирал я на вас, красные девицы, не токмо очами. Искал не одной красоты внешней, ибо она, яко цвет полевой, увядает. Искал не богатства родового, ибо всё земное тленно. Искал я в сердце кротости и силы, в душе — благочестия нелицемерного, в разуме — тихой мудрости. Искал ту, что сможет быть не собеседницей в делах государевых — сие удел царский — но опорою верной, хранительницей домашнего очага, примером благочестия для всех жен русских. И милостию Всевышнего, советом матери моей, инокини Марфы, и по зову собственного сердца избрал я Евдокию, дочь Лукьяна Стрешнева.