Глава 54. Победителей не судят

Сказать, что он всех удивил, значило бы ничего не сказать. На лицах собравшихся появилось такое изумление, что впору было кликать местного эскулапа на случай, если кому-то станет плохо.

Я перевела взгляд с государя на его матушку. Марфа Ивановна была бледнее, чем обычно, но в целом держалась неплохо. По ней и не сказать было, что сын поступил не так, как она хотела. Я надеялась, что она умеет проигрывать, и не станет мстить той, которая ни в чём не была виновата. Лишь в том, что сумела понравиться царю.

— Но как же так? — услышала я шепот кого-то из девушек за своей спиной. — Ее же вовсе не было на смотре!

В голосе звучала неприкрытая обида. И я не сомневалась, что и остальные участницы думали в этот момент о том же самом. Что такой выбор был против всяких правил.

Да вот только разве скажешь царю, что нарушил он условия игры?

А народ, меж тем, расступился, пропуская вперед ту, чье имя только что было названо. И я с трудом сдержала изумленный вздох, когда увидела Стрешневу.

Впервые она появилась перед нами в богатом наряде. Но дело было не только в украшенных золотой вышивкой да самоцветами кокошнике и сарафане. Она сама будто светилась изнутри.

Да, на лице ее, как и прежде, были смущение и тревога. Но теперь к ним примешивались и другие чувства — тихая радость, робкая гордость и ничем уже не прикрытое счастье. Она будто впервые поверила в то, что тоже может нравиться и имеет право на любовь такого мужчины.

И то, что выделена она была из шести десятков девиц, среди которых были куда более знатные и богатые, чем она сама, словно заставило ее посмотреть на себя по-другому. Нет, в ней еще не появилось ни спеси, ни надменности, но она уже понимала, что не служанка, а госпожа.

И как бы другим участницам ни хотелось этого делать, им всем пришлось чуть наклонить головы, приветствуя будущую государыню.

И словно предвосхищая возможные упреки, царь сказал:

— Не в знатности, а в чистоте душевной ищет ныне Русь свое утверждение. Прочие же девицы, не в печаль вам будет слово мое. Со щедростью царской отпускаетесь вы в дома родительские, с нашими дарами и молитвой, дабы Господь даровал вам супругов достойных и счастье в жизни семейной. Ибо крепка семья — крепко и царство.

Молвив это, он подошел к Евдокии, и они поклонились друг другу. А затем вышли из палаты. А следом за ними вышли и государыня с патриархом.

Княгиня повела нас обратно, и когда оказались мы снова в привычной обстановке, тут-то и прорвались наружу обиды и возмущения.

— Да какая же из простой девки государыня? Она еще давеча в лаптях ходила!

— Неужели достойнее девицы не нашлось?

— Да ведь ни красы в ней нет, ни стати. И на что только Михаил Феодорович польстился? А может, она его просто опоила?

Я фыркнула. Интересно, как они себе это представляли, если Евдокия вовсе никуда не выходила из этого дома? Возможностей у нее было куда меньше, чем у любой из нас.

Но тут долго молчавшая Мещерская не выдержала и прикрикнула:

— Языки свои злые придержите! Не забывайтесь! Про будущую государыню говорите!

После ее окрика всем оставалось только молча плакать, изливая свои печали подушкам.

Но когда княгиня ушла, собрались мы все в одной опочивальне и продолжили разговор. Девушки вспомнили, как Стрешнева здесь вообще появилась, и набросились с упреками уже на Волконскую. Зачем, дескать, она ее с собой в Кремль привезла? Почему вместо нее не взяла какую-нибудь старую няньку?

Я понимала — всем просто нужно было выговориться. Потому что в этот день были разбиты надежды. Те надежды, которые привели всех в столицу на царский смотр. Но уже на следующее утро все наверняка переключатся на текущие заботы.

Княгиня сказала, что мы можем остаться в этом доме еще на несколько дней — вплоть до царской свадьбы. Возможно, за это время кто-то из нас получит предложение руки и сердца от приближенных ко двору мужчин. А коли такового не случится, то должны мы будем вернуться домой.

Так что уже завтра девицы, смирившись с тем, что не понравились царю, будут ждать других женихов, пусть и рангом пониже.

— А что же, Прасковья так и не вернулась? — спохватилась Ефросинья, взглянув в сторону кровати Бутурлиной, на которой всё так же лежал платок.

Девушки запереглядывались, закачали головами. Либо никто из них действительно ничего не знал об убийстве Прасковьи, либо очень умело притворялся.

— А ведь я ей свой платок отдала! — ахнула Наталия Мстиславская.

— Зачем? — быстро спросила я.

— Она сказала, ей стыдно в своем старом идти. Я подумала, она к кавалеру пошла, хотела ему приглянуться. Она же всё на одного тут не могла налюбоваться!

Точно! Глаза Прасковьи была подведены сурьмой! Они особенно выделялись на ее бледном лице, когда она лежала на снегу. А ведь обычно ее белесые ресницы были почти незаметны. Она накрасилась! Как будто и в самом деле пошла на свидание! А если бы она пошла на встречу с инокиней Марфой, то, напротив, стерла бы всю косметику со своего лица.

Значило ли это, что яд ей передал мужчина? И именно к нему она бежала, чтобы рассказать, что выполнила его просьбу?

Что, если она влюбилась в кого-то, и этот человек воспользовался ее чувством и убедил ее сделать то, что ему было нужно. А нужно ему было устранить Стрешневу.

Хотя всё это были не более, чем мои домыслы. Возможно, Прасковья ничего и не добавляла в напиток Евдокии. Но тогда зачем было кому-то убивать ее саму?

И только тут до меня дошел смысл только что сказанных Мстиславской слов.

— На кого она не могла налюбоваться? — спохватилась я.

Наталия усмехнулась:

— Да на того красавца, что в ее сторону и не смотрел! Хотя, может, это на людях он не смотрел, а на самом деле всё по-другому было. Вот уж диво-то будет, если окажется, что он вместе с ней из Кремля сбежал! А ведь его сегодня в палате у государя тоже не было!

На сердце стало как-то нехорошо. Страшная догадка заставила вцепиться в одеяло, на котором я сидела.

— Да про кого ты? — собственный голос показался мне незнакомым.

— Известно про кого, — вместо Мстиславской ответила Куранина, — про Бориса Репнина!