Глава 55. Друзей держи близко, а врагов еще ближе

Не знаю, как в эту ночь я смогла заснуть. Долго крутилась с боку на бок на постели. А потом еще и сон приснился страшный, и я проснулась в холодном поту. И содержание сна я вспомнить не смогла.

Вышла из спальни, подошла к ведру с водой, что всегда стояло в теплых сенях, напилась. Немного проветрилась и снова легла в кровать. И проснулась уже только утром.

Мне нужно было увидеть Ехидну! Наверно, наивно было думать, что по одному разговору с ним я смогу понять, виновен ли он в смерти Прасковьи, но что еще мне оставалось делать?

Если это сделал он, то только по поручению государыни. Но как же не хотелось в это верить!

Впрочем, этот день начался с приятного. Девушка-служка вызвала на улицу Ефросинью. И когда прошло не меньше получаса, а Потоцкая так и не вернулась, я забеспокоилась и тоже вышла на крыльцо.

Подруга была во дворе. Одна. Но во взгляде ее была такая безмятежная радость, что я поняла, что ничего страшного не случилось.

— Ох, Манюшка, знала бы ты, что мне только что сказали!

Она так загадочно рассмеялась, что я позволила себе предположить:

— Тебя замуж позвали?

Она кивнула, и на щеках ее еще ярче запылал румянец.

— Аким Дементьев. Он не боярин, не окольничий. Всего лишь стольник. Но он молод и хорош собой.

— Всего лишь стольник? — рассмеялась я. — Да разве этого мало?

— Конечно, не мало! — тут же согласилась она. — Я до сих пор поверить не могу, что он меня среди всех отличил. Сказал, что приметил меня во время царского пира, имя мое узнал и всё боялся, что Михаил Феодорович может меня выбрать.

Она улыбалась так светло и радостно, что мои заботы ненадолго отступили на второй план, и я искренне поздравила ее.

— Вот бы, Манюшка, и тебя кто-нибудь из царских служников замуж позвал. Мы бы тогда обе в Москве остались. Еще пуще прежнего подругами бы стали!

Еще вчера я думала о том же самом. И в роли жениха виделся мне только один человек. Но теперь эти думы уже не приносили мне того же удовлетворения.

Ефросинья побежала в дом, чтобы рассказать обо всём и другим девушкам, а я решила пройтись по улице. Здесь думалось мне всегда лучше.

Но не успела я пройти и сотню метров от двора, как увидела государыню. И подивилась тому, как сильно она изменилась. Шла она по дороге, опираясь на клюку. Никогда прежде не замечала я того, чтобы она показывала свою немощь.

— Добрый день, государыня! — я, как и положено, низко поклонилась.

Но она едва взглянула на меня и махнула рукой. А потом пошла дальше.

Была она на удивление одна, хотя прежде я думала, что она никуда не выходит без сопровождающих.

Поэтому я молча пошла за ней следом. На случай, если ей потребуется помощь.

Вот хоть и понимала умом, что она может быть виновна в смерти Бутурлиной, а всё равно пошла. Потому что сегодня Марфа Ивановна впервые показалась мне не только матерью царя, но и просто старой женщиной. И вдруг жалко мне ее стало.

— Ну, чего молчишь? — хрипло спросила она, не оборачиваясь. — Рада, небось, что Дуньку теперь в другой терем перевели да под охраной держат?

— Рада, — не стала скрывать я. — Да и вам, государыня, о том порадоваться стоит.

— Вот как? — зло выдохнула она. Остановилась, развернулась. — Только чему тут радоваться? Что девка без роду, без племени царицей станет?

Ее глаза метали молнии. И хоть и страшно мне было ей возражать, но я понимала, что другого такого случая для разговора может и не быть.

— А тому радоваться, государыня, что у государя детишки пойдут, и род Романовых станет крепче и будет править страной нашей не одно столетие! — много всего я могла бы ей про это рассказать да не могла себе этого позволить. — А пока Михаил Феодорович один, он всегда в опасности, ибо кто недобр и честолюбив, может на его трон покуситься.

Марфа Ивановна всё еще недовольно трясла головой, но взгляд ее чуть потеплел. И я решила продолжить:

— А то, что род Стрешневых не так знатен, как Волконские или Куранины, так это даже лучше! Евдокия будет в рот вам смотреть, каждое слово ваше ловить, потому как больше не у кого ей будет спросить совета. И никогда не забудет того, как государь ее возвеличил.

Инокиня безмолвно зашевелила губами, должно быть, еще не решив, как отнестись к моим словам. Так, молча, мы и пошли дальше.

А когда довела я ее до Вознесенского монастыря, она снова посмотрела на меня и вдруг вздохнула:

— Может, ты и права! Ладно, думать буду! А ты ступай, дитятко!

И меня перекрестила.