Глава 59. Сколько веревочке ни виться, а конец будет

Значит, я была права, и в убийстве Прасковьи Бутурлиной были замешаны Куранины. А может, не только Бутурлиной, но и Бельской. И там, где уже были совершены два убийства, не остановятся и перед третьим.

И даже если бы я могла закричать, это бы не помогло. Подвывал ветер, и за закупоренными чуть не наглухо окнами и дверьми в избах меня бы никто не услышал.

Сначала я еще думала, что Куранин спросит меня о чём-то. Или захочет что-то сказать. Ну, ведь в фильмах и книгах преступники обычно испытывают желание похвалиться тем, какие они умные и смелы. Но этот, судя по всему, был не из разговорчивых. Да и хвалиться-то ему было нечем. Зазря загубил две девичьи души, а Дарья всё равно не стала царицей.

Он только глянул на меня хмуро, поднял, как цыпленка, и швырнул в сторону частокола, возле которого мы стояли. Я ударилась о толстые лесины головой и увидела искры, что полетели из моих глаз. Застонала от боли и обмякла. И в этот момент, проваливаясь в какой-то вязкий сон, я вспомнила не свою прошлую жизнь в двадцать первом веке, и не царский отбор. А вспомнила я нянюшку Пелагею Спиридоновну. Ведь за всё то время, что я провела в Кремле, я так и не удосужилась с ней повидаться.

А еще было обидно, что о злодеяниях этого убийцы так никто и не узнает. И со временем он наверняка станет важным лицом при дворе, получит большую власть. И будет считать, что ему всё дозволено.

Я еще попыталась пошевелить рукой, но не смогла. И закричать не смогла тоже. И закрыла глаза, еще чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но скоро и эти капли превратятся на морозе в льдинки. Как превращусь в льдинку и я. И когда поутру меня найдут на этой узкой улочке, никто не будет знать, кто я такая. И вряд ли кто-то на царском дворе станет меня искать. Разве что Евдокия, может быть, пожалеет, что я куда-то пропала.

Но спустя какое-то время (должно быть, прошло не больше пары минут) я очнулась. Услышала какой-то шум и открыла глаза.

Темных мужских, едва различимых в тусклом свете луны фигур теперь было две. И они кружились друг против друга в нескольких шагах от меня.

И когда я поняла, что одна из этих фигур — это Репнин — мне стало еще страшней. Теперь я боялась не только за себя, но и за него.

Ехидна и сам был высоким и крепким мужчиной, но рядом с Куранин он казался уже не таким и большим.

Вот Куранин двинулся вперед всей своей мощью, ударил будто не кулаком, а боевой гирей. Я охнула. Но Ехидна ловко увернулся, скользнул в сторону, и рука его противника лишь со свистом рассекла воздух.

Я подумала, что нужно бы встать, добежать до ближайшего двора и позвать на помощь. Но что, если на мое движение Борис оглянется, и это будет подспорьем для его врага. Да и какое тут добежать, когда стоило мне чуть пошевелиться, как всё тело пронзила боль.

А тут же и сам Репнин показал науку. Его руки работали хлёстко и точно: короткий удар в корпус, от которого у Куранина вырвался хриплый выдох, а затем резкая попытка схватить за ворот и бросить на землю. Но и тот был не так-то прост, лишь качнулся, зарычал и накрыл Бориса как медведь, вцепившись в его плечи.

Они сошлись вплотную. Это уже была почти звериная ярость. Скрипел снег под ногами, рвалась дорогая ткань их кафтанов.

Репнин, изловчившись, провел подсечку, и Куранин рухнул на снег. Но захвата брат Дарьи не выпустил, и Борис полетел за ним следом. И оба покатились по рыхлому снегу. Оба хрипели.

Я увидела, что Куранин потянулся рукой к притороченному к поясу ножу, но они с Репниным сцепились так тесно, что достать оружие он не смог. Зато его секундное движение позволило Борису пойти в атаку. Короткий, страшный удар лбом в лицо. Хруст, крик.

Я, наконец, смогла подняться и, пошатываясь, пошла в их сторону, боясь, что уже опоздала. Но нет, Ехидна встал. А вот Куранин так и остался лежать на снегу.

— У тебя кровь! — сказала я, коснувшись дрожащей рукой его всё еще искаженного гневом лица.

Наверно, нужно было сказать что-то другое. Но я не знала, что. Да и не было сил, чтобы говорить. Я просто рада была тому, что в этой схватке победил он. Но не сумела облечь это в слова.

Кровь уже окрасила в красный цвет ворот его светлой рубахи, что видна была под неплотно застегнутым зипуном. Но сейчас я уже видела, что кровь текла из рассеченной брови.

Он нагнулся, зачерпнул снега, приложил его к ране.

— Ты-то цела? — спросил хрипло.

У меня кружилась голова и больно было пошевелить левой рукой. Но по сравнению с тем, чем всё могло бы закончиться, это было неплохо.

— Нормально! — я попыталась улыбнуться.

И тут же спохватилась, что слова «нормально» в здешнем лексиконе еще нет. Но, кажется, смысл его Борис понял. Может быть, даже решил, что это что-то особенное, северное.

— Это он убил Прасковью Бутурлину, — тихо сказала я.

Куранин всё так же, не шевелясь, лежал на земле. Я наклонилась, попыталась прощупать пульс на шее и на запястье.

Он был мертв.

— Да, я это знал.

— Знал? — я задохнулась от возмущения. — Ты всё это время знал, что он убийца, и ничего не сделал?

Было несправедливо обрушиваться на него с обвинениями. Но я была сейчас в таком состоянии, что мне хотелось хоть на кого-то обрушить всю накопившуюся во мне ярость.

— Почему его не арестовали? Почему не отдали под суд?

Я барабанила кулаками по толстому зипуну Ехидны, а сам Ехидна смотрел на меня и почему-то улыбался. И это злило меня еще сильней.

— И ведь он наверняка придумал это не сам. И не один в этом участвовал. Я почти уверена, что в этом замешан и кто-то еще из Кураниных.

— Даже если и так, то у нас нет против них никаких доводов. Но не беспокойся — государю я обо всём доложу. Надеюсь, ему моего слова будет достаточно. Но народу об этом не объявят. А теперь идем отсюда!

Я кивнула. Я только сейчас осознала, насколько замерзла. И заледеневшие ноги уже почти не слушались меня.

— Как ты узнал, что он убил Прасковью? — я остановилась, потому что поняла, что не могу идти.

Захотелось сесть в снег. И я и в самом деле почти сделала это, когда Ехидна развернулся и подошел ко мне.

А потом я не успела и охнуть, как он подхватил меня — словно бы легко, как пушинку. И понес.

И это было такое странное чувство, в котором радость смешивалась с волнением. Потому что никогда еще мужчина не носил меня на руках.