Глава 66. Сам на себя никто не нарадуется

Зима в этот год стояла лютая и неохотно отдавала свои права. До конца февраля лежали сугробы, а ветер с Москвы-реки выл не только по ночам, но и днем, заставляя даже сторожей в тулупах жмуриться и крепче стискивать бердыши.

Но в середине марта пришла весна. Запахло талой водой и прошлогодней прелой травой. Теплый воздух проникал повсюду: в царские покои, в монастырские кельи, в дымные избы приказных дьяков.

Побежала вода по крутым кровлям дворца, зазвучала капель, и главным делом в Кремле стала борьба с водой. Дворы и узкие проулки между палатами превратились в бурные потоки. Дворцовые служки, высоко подоткнув полы одежды, прокладывали гати из досок и бревен.

Словно проснулись после зимы птицы. Застрекотали неистово сороки, прыгая по подтаявшим сугробам у Архангельского собора. А однажды над Боровицким холмом раздался первый, еще робкий грачиный гам.

У подножия колокольни Ивана Великого показалась первая проталина с маленьким желтым цветком мать-и-мачехи, и кто-то из подьячих, проходя мимо, даже остановился, посмотрел на нее как на диво.

Лед был еще крепок у берегов реки, но на стрежне уже потемнел, набух. А по ту сторону реки, в Замоскворечье, уже реже топили избы.

Светлее стали дни, и весеннее солнце с самого утра заливало белые стены соборов, играло на золотых куполах, и даже старые дома словно молодели под его лаской.

Я попала в семнадцатый век всего лишь четыре месяца назад, а казалось, что с тех пор прошел уже не один год. Я уже отвыкла от некогда привычных благ цивилизации. Приспособилась и к отсутствию водопровода, и к холодному туалету.

А вот то, что женщины были тут словно людьми другого сорта, до сих пор вызывало во мне протест. Правда, протест этот был молчаливым. Потому что вздумай я с кем поделиться своими мыслями, на меня бы посмотрели, как на сумасшедшую.

Даже царица была связана по рукам и ногам всякими условностями. Она была изолирована в своем тереме, из которого могла выезжать лишь изредка по весомым основаниям. И во время этих выездов государыня находилась в закрытой карете, ибо считалось, что она должна скрываться от людских глаз во избежание сглаза или порчи.

Волосы Евдокии, как и у других замужних женщин, всегда были спрятаны под головным убором — под кикой, убрусом или платком. Впрочем, посидеть в своих покоях за рукодельем, когда помимо нас с ней там никого не было, она могла и с непокрытой головой.

Как ни странно, но в этом времени женщины из простых сословий имели куда больше прав и свобод, чем боярыни, дворянки и сама царица.

Общалась Евдокия Лукьяновна только с родными, с домашними слугами да еще с нищими, которым подавала милостыню. Даже в большие церковные праздники царица не участвовала в богослужениях в соборах, а молилась в придворной церкви. А большая часть ее выездов из терема приходилась на посещение монастырей.

Развлечений же было немного. На Масленицу во дворе была сделана ледяная горка, но царица, разумеется, не могла позволить себе с нее скатиться и лишь наблюдала за весельем из окна своей светелки. Иногда из Вознесенского монастыря Марфа Ивановна приходила не одна, а со сказителем (бахарем) Петрушкой Макарьевым, и он развлекал нас былинами.

Для чтения тут тоже не было условий. Даже у самого царя Михаила Федоровича было всего одиннадцать книг, умещавшихся в большой шкатулке. Чего уж было говорить про царицу.

Иногда мы с Евдокией Лукьяновной ходили в потайную комнату, чтобы посмотреть на прием иностранных послов. Комната была устроена рядом с Грановитой палатой специально для этого, так как женщины на публичные мероприятия не допускались. А так, оставаясь незамеченными, мы могли разглядеть заморских гостей и услышать их разговоры.

Своих же гостей царица принимала в малой Золотой палате, которая была украшена росписями на библейские и исторические сюжеты с участием женских персонажей. Но приемы эти были куда скромней, чем у ее супруга.

Из всё той же потайной комнаты можно было послушать и музыку. При дворе числились несколько десятков музыкантов, игравших на духовых и струнных инструментах — трубах, сурнах, гуслях. Был в Грановитой палате даже орган.

Сама я тоже по большей части проводила время в стенах терема. Но мне хотя бы не воспрещалось выходить на улицу и гулять по Москве. А вот Евдокия смотрела на столицу преимущественно из окон дворца. А окна были почти сплошь слюдяные, часто расписанные изображениями цветов, зверей и птиц.

Вставать в Кремле было принято рано. Царь поднимался с самым рассветом и после молитвы отправлял кого-нибудь из слуг справиться о том, как почивала царица. И тогда Евдокия шла к супругу, и уже вместе они направлялись к заутрене в одну из верховых церквей.

Днем же, когда Михаил Федорович бывал занят решением дел государственной важности, царица занималась рукоделием, а таже делами своих придворных и слуг. Счастливо выйдя замуж сама, она и другим желала такого же счастья.

— Тебе замуж надо, Манюшка! Трудно и дереву одинокому расти. Давай мы тебе мужа хорошего найдем. А я похлопочу потом перед государем, он его чином одарит. Станешь боярыней, будешь на всех церемониях подле меня сидеть.

Да, хоть я и была по факту ее правой рукой, формально первыми ее придворными дамами были совсем другие люди. Незамужняя девица не могла занимать высокие посты. Но меня это не огорчало. Зато у меня была та свобода, о которой замужние женщины могли только мечтать.

И меня пока устраивала моя должность. Я уже поняла, что ключница заведовала не только доступом ко всяким дворцовым запасам, но и доступом к самой царице. Именно через меня добивались аудиенции у Евдокии Лукьяновны. А добиваться многие тут предпочитали с помощью подношений.

Чего мне только не сулили и не приносили за помощь в решении тех или иных дел — калачи, мёд, соль и куда реже деньги. Я честно рассказывала об этом царице, а она только смеялась. Тут это не воспринималось как взятка. Хотя за сами взятки в Судебнике были предусмотрены наказания. Но, кажется, власти смотрели на это снисходительно. Называлось это «почесть» и рассматривалось как некий знак уважения. Важно было, чтобы должностное лицо не переходило некую границу того, что считалось дозволенным.

Так что дорогих подарков я не брала, а вот от небольших не отказывалась — но только в том случае, если действительно могла похлопотать за того, кто в этом нуждался и кто при этом не нарушал закон. Тем более, что жалованье у меня было не слишком большое.

Обзавелась я за это время и новыми нарядами. Сменила простой тулуп на красивую, подбитую мехом телогрею. Появились у меня и украшения из жемчуга, которые я вплетала в косу.

Обувь для царицы шилась исключительно из ткани (атласа и бархата) или тонкой кожи (сафьяна). А вот сапоги и башмаки из более грубой кожи считались простонародными. Но при выходе в город без них было не обойтись, потому что в дождливую погоду на улицах было слишком грязно.

Разодела я и нянюшку, хоть она по скромности своей и пыталась всякий раз отказаться от новых рубахи или сарафана. Но кому еще мне было делать подарки? Пелагея Спиридоновна была здесь для меня самым близким человеком.

Но ничто из новшеств так не порадовало нянюшку, как клетка с канарейками, которую даровала мне Евдокия Лукьяновна. Каждое утро теперь Пелагея после молитв разговаривала с птицами.

Сама царица тоже была большой любительницей всяких зверушек — у нее в покоях обитали не только канарейки и попугаи, но и горностай, и белки.

Но еще интересней стало в нашем тереме, когда появились шахматы!