Глава 68. Копейка рубль бережет

Я уже настолько привыкла к здешнему распорядку, что мне казалось странным, что когда-то я считала нормальным вставать в девять или в десять утра. Евдокия Лукьяновна просыпалась на рассвете и сначала молилась в личной молельне, а потом посещала службу в одной из церквей. По праздникам же она ходила в Вознесенский монастырь.

После службы государыня отправлялась в Мастерскую, чтобы и проверить работу мастериц, и самой посидеть за пяльцами. В это же время, иногда не отрываясь от работы, она заслушивала доклады дьяков.

Потом шел обед, на котором обычно присутствовала и я. А вот после обеда дворец словно замирал — считалось полезным посвятить пару часов сну. И поскольку именно это правило я часто нарушало, обе государыни говорили мне, что именно поэтому я до сих пор тоща как щепка.

По вечерам царица слушала сказителей, шутов и певчих или встречалась с государем. А уже в девять часов вечера после молитвы отходила ко сну. Покой ее охранялся постельницами, которые спали возле дверей.

К лету я вполне освоилась во дворце. Та система счетоводства, которую я завела, весьма облегчила мне труд. Теперь, прежде чем что-то выдать из вверенных мне ценностей или, наоборот, принять, я непременно сверялась со своей книгой записей. Поначалу это вызывало недоумение и даже раздражение у придворных. Но постепенно все привыкли, и теперь я уже знала, где, что и в каком количестве у меня лежит.

Это новшество очень понравилось Марфе Ивановне — она и сама любила держать всё под контролем. Так что теперь по ее поручению я стала записывать не только движение запасов, но еще и все расходы терема царицы. Уж больно дорого обходилось содержание двора, и мы искали, на чем можно было сэкономить. Так что теперь из ключницы я стала казначеей. Да-да, это слово использовалось здесь не только в мужском, но и в женском лице! И пришлось мне разбираться с многочисленным дворцовым штатом.

Одних только стольников, которые прислуживали за столом во время торжественных обедов, тут было тридцать пять человек, и каждому выплачивалось денежное и поместное жалованье. А еще были дворяне и жильцы, что несли охранную службу у покоев и сопровождали карету царицы в поездках по монастырям.

И все члены двора царицы получали годовые оклады — боярыни, постельницы, дьяки.

Боярыни делились на приезжих и дворцовых. Приезжие приглашались к царице по торжественным случаям. Дворовые же безвыездно жили во дворце. На должности дворовых боярынь принимались в основном родственницы Евдокии Лукьяновны и вдовы московских бояр. Они и сопровождали царицу, когда она выходила из своих покоев, и развлекали ее беседами.

Были еще постельницы, что ведали личными вещами и покоями государыни, мастерицы и швеи, что изготавливали роскошные одежды, и младший обслуживающий персонал — сенные девушки.

Дьяки и подъячие ведали делопроизводством и финансами. И именно они аккумулировали у себя всю информацию о расходах двора государыни. Но казалось нам с государынями, что имели они обыкновение эти расходы умышленно завышать, дабы положить что-то и себе в карман. А на одного дьяка тратилось десять рублей в год плюс натуральные выплаты в виде зерна или других продуктов. Словом, их как раз проверить и не мешало.

Всего же счет придворных и прислуги в царском дворце шел на тысячи. И каждом требовалось не только выплатить жалованье, но еще и накормить, и одеть.

Меня радовало то, что Евдокия Лукьяновна старалась вникать во все хозяйственные дела и лично изучала сметы. А ведь у нее были еще и свои вотчины, которые обеспечивали нужны государыни и ее двора: несколько сел в Мещовском уезде, село Измайлово, село Воробьево, и еще населенные пункты в Новгородском и Псковском уездах.

Управление этими вотчинами осуществлялось через Приказ Большого Дворца, но этот процесс тоже нужно было отслеживать. Поэтому я составила список всех приказчиков, которые были назначены в каждое крупное село, и взяла за правило регулярно спрашивать с них отчеты о том, сколько оброка они собирали (медом, рыбой, зерном). Так что отчеты теперь им приходилось писать в двух экземплярах — один они отправляли в Приказ, а другой нам. Они ворчали и пытались протестовать, но я настояла на своем. Потому что прекрасно понимала, что часть оброка наверняка не доходила до дворца.

Успевала царица и заниматься рукоделием, и лично участвовала в работе своей Мастерской палаты, в которой мастерицами делались поистине восхитительные вещи из венецианского бархата и восточных шелков, расшитые золотыми и серебряными нитями и драгоценными камнями. Большинство этих произведений жертвовались государыней монастырям.

На посту казначеи я находилась еще только пару месяцев, но уже отметила для себя, что в этом времени, как и в двадцать первом веке, было много злоупотреблений при закупках. Изучая документы о расходах на свадьбу Михаила Федоровича и Евдокии Лукьяновны, я обратила внимание, насколько высокими были цены в документах на ткани, меха, драгоценности. Теперь я уже ориентировалась в ценах на здешнем рынке. И то, что было зафиксировано в сметах, было на четверть, а то и наполовину выше, чем стоило реально.

А еще стала получать я жалобы придворных на то, что дьяки задерживали выплаты жалованья или выдавали его не полностью, пользуясь тем, что часть слуг плохо умели считать. Я старалась разобраться с каждым таким случаем. Мне хотелось, чтобы дьяки поняли, что царица отслеживает их работу, и не сильно злоупотребляли своим положением. Ведь в таких ситуациях простой человек часто оказывался беззащитным.

Да, при вступлении в должность дьяки и судьи приносили присягу (целовали крест), давая слово посулы не брать и государеву казну не красть. Но некоторых не останавливало и это, хотя это и было не только преступлением, но и грехом.

И я понимала, что одними только отчетами финансовые махинации не выявить. Откуда я могла знать, сколько оброка собрали в том или ином селе? А узнать иногда хотелось. До того хотелось, что отпросилась я у царицы съездить с обозом в одно из таких сел.