Глава 69. В хорошей посуде и чай вкусней

Обоз в село за оброком должен был отправиться через две недели, и я решила потратить это время на то, чтобы реализовать свою давнюю задумку.

За стенами Кремля на пустошах поднялось море иван-чая. Из теремного окошка мне были видны полыхавшие сиренево-розовым пламенем луга.

Когда-то я читала книгу о копорском чае — напитке, которого тут еще не знали. Здесь вообще еще никто не знал, что такое чай, и мне ужасно хотелось, чтобы все узнали. Потому что я и сама ужасно соскучилась по этому напитку. Квасы, морсы, взвары были здесь весьма хороши, но трудно было забыть то, к чему привыкла с детства.

Конечно, это будет не индийский и не цейлонский, а немного другой по вкусу чай. Но если его правильно заготовить, а потом заварить, то он послужит им неплохой заменой.

Мне хотелось порадовать новинкой и Евдокию Лукьяновну, которая была ко мне так добра, и Марфу Ивановну (ведь кипрей как раз был полезен для желудочно-кишечного тракта). Да, быть может, и самому царю он придется по вкусу.

Спросила я у садовника Потапыча, где бы поближе кипрея раздобыть.

— Да вон, у Боровицкого-то моста на выгонах ее хоть косой коси. Да на что она тебе? Не шибко годная трава.

Но делиться секретами я пока не хотела, поэтому сказала, что травка мне нужна, чтобы высушить да подушку набить — дескать, на сон эта трава хорошо влияет.

На следующее утро, оставив вместо себя на хозяйстве Юстину, мы с нянюшкой отправились к Боровицкому мосту в простых одеждах и с холщовыми сумками через плечо.

Мост был «живой», наплавной, разводившийся для пропуска судов. И когда мы перешли по нему на другой берег, я замерла. Воздух гудел от пчел, летавший над великолепным ковром из иван-чая.

Я объяснила нянюшке, что нам нужны были не соцветия, а листья — молодые, с верхней части стебля. И мы приступили к работе. Собирали лисья бережно, оставляя растение цвести дальше.

Домой вернулись только к вечеру. Одну из освобожденных после инвентаризации от вещей каморок я решила использовать под нашу чайную лабораторию. Первым делом — завяливание. Рассыпала листья тонким слоем на чистом полотне, открыла окно, чтобы гулял по комнате свежий ветерок. Они полежали так, чуть обветрились, стали мягкими как бархат.

Потом началось самое ответственное — скручивание. Я брала по несколько листочков и катала их между ладонями с легким нажимом. Это было нужно, чтобы из них выступил сок. Конечно, было бы куда проще пропустить их через мясорубку, но за неимением таковой приходилось работать руками. Ладони горели от трения и чуть позеленели от травы, а воздух в комнате наполнился необычным травянистым ароматом.

Потом начался процесс ферментации. Я сложила скрученные листья в большой глиняный горшок и накрыла влажным льняным платом. И время от времени заглядывала в горшок и проверяла, не пора ли переходить к сушке. Наконец, во время такой проверки я почувствовала цветочно-медовый аромат. Сердце ёкнуло от радости.

Сушила листья я в уже остывающей после выпечки хлеба печи на большой дворцовой кухне. И сидела рядом, чтобы не пропустить момент и не пересушить. И когда из печи потянулся тонкий, ни с чем не сравнимый чайный дух, я улыбнулась.

Дегустацию я решила сначала устроить только для своих и не особо рассчитывала, что им с первого раза понравится. Заварила чай на кухне в глиняной миске, принесла его к себе в комнату вместе со сладкими пирогами. Потому что понимала, что сам по себе незнакомый напиток может показаться горьковатым и невкусным.

Собственно, так оно и оказалось. Нянюшка была консерватором и, сделав пару осторожных глотков, она отставила деревянную пиалу.

— Прости, Манюшка, но я уж лучше молочка выпью.

А Юстина, хоть и выпила всё до дна, но явно только из уважения ко мне. Было видно, что она тоже не пришла в восторг.

Конечно, я была разочарована. Но постаралась успокоить себя тем, что даже если чай не понравится другим, сама-то я могу его пить.

А потом я задумалась о посуде. Чашек как таковых здесь еще не было. Напитки пили из металлических братин (на царском столе они были золотые и серебряные), а также деревянных и глиняных пиал. Фарфоровые чашки тут еще в обиход не вошли, даже в царский.

Словом, дегустацию для монарших особ я пока решила отложить. Но не тут-то было! Евдокия Лукьяновна уже прослышала про то, что я сушила какие-то травки на кухне, и потребовала от меня ответа.

Пришлось сказать, что у нас в Архангельске есть в обиходе напиток, про который в столице и не слыхали. Называется чаем, готовится из кипрея.

Царица изъявила желание попробовать.

Я подала ей чай в серебряной чарке. Цвет был янтарно-золотистым, словно он светился изнутри. И когда государыня попробовала его, я замерла.

Она сначала сделала маленький глоток. Остановилась, пытаясь ощутить его вкус. Потом отпила еще, уже увереннее.

— Дивно, — тихо сказала она. — Ни на что не похоже. И будто чуть сладковато стало во рту.

Царица выпила чарку до дна, но добавки не попросила. И я была уверена, что к разговору об этом напитке мы уже не вернемся.

Но нет, на следующее утро, когда я пришла поприветствовать ее, она сказала мне, что едва ли не впервые за всё время пребывания во дворце она спала крепкой и спокойно. И увязала она это всё именно с тем напитком, который попробовала накануне.

После этого я отважилась предложить чай и Марфе Ивановне. Та не сразу оценила его вкус. Сначала, как и нянюшка, воротила нос. И только мои слова о том, что он очень полезен при ее желудочной болезни, заставили ее выпить диковинный напиток.

Конечно, о том, чтобы он получил широкое распространение, не могло быть и речи. Заготавливать его в больших объемах мы пока нее могли. Поэтому для начала я решила насушить чаю столько, чтобы его хватило хотя бы для государынь. Ну, и про себя не забыть. К тому же я надеялась, что со временем и нянюшка тоже полюбит его.

Поэтому я подробно объяснила Юстине технологию его приготовления и велела ей взять это дело на себя. Для этого я выделила ей в помощь двух девушек-чернавок. Я бы сама с удовольствием контролировала процесс, но обоз уже собрался в дорогу, и мне нужно было переключаться на финансовый вопрос.