Глава 70. И умный берет, когда глупый дает

Трава при дороге пожухла, пыль под копытами вздымалась серая, мелкая, липла к потным мордам лошадей и к лицам ездоков. Обоз двигался неспешно — пять телег, крытых рогожей, десяток верховых стрельцов для береженья да колымага, в которой ехали мы с Юстиной да подъячий Семен Грязной с бумагами.

На том, чтобы я взяла с собой Юстину, настояла Евдокия Лукьяновна. Сказала, что негоже мне одной среди стольких мужчин ехать. Да вдвоем и в самом деле было сподручней.

Путь лежал в родовое село Горицы, что находилось в пятнадцати верстах от Переяславля. Место это числилось за царицей Евдокией и несколько раз в год оттуда в качестве оброка присылали хлеб, полотно, мед, воск, да немного серебра — на мелкие царицыны нужды.

Царица заботу мою о дворцовой казне одобрила, но строго-настрого запретила лезть на рожон.

— Даже если покажется тебе, что не всё там в порядке, этому наверняка можно найти с десяток оправданий. Может, неурожай у мужиков. Лето-то вон какое сухое. Так что, может, и не в старосте дело. И не виноват он вовсе.

Но лето сухим было во многих регионах. Но с других царицыных деревень оброк пришел сполна. А с Гориц каждый раз меньше приходило.

— Я тихо, государыня. По-бабьи, без шума. Поговорю с крестьянами, узнаю, что да как.

— Ладно, — вздохнула она, — поезжай.

И мы поехали.

На четвертый день пути, ближе к вечеру, въехали в Горицы. Село как село. Деревянная церквушка, избы вдоль единственной улицы (но улицы длинной), покосившиеся изгороди, колодцы с журавлями. На околице, завидев нас, забрехала собака.

Староста встретил нас у крайней избы-пятистенка, что стояла особняком, крытая новым тесом, с резным крыльцом и слюдяными оконцами. Не чета всем прочим изба. Сам он, мужик лет пятидесяти, кряжистый, с окладистой бородой, звался Терентием Проскуриным.

— Милости просим, гости дорогие! — кланялся он, разводя руками. — С приездом! А я уж вас ждал.

Подъячий Семен, толстый и важный, недовольно поморщился, отмахиваясь от комаров. Я вышла из колымаги, огляделась.

— Эко нынче, — удивился староста, — и девицы нынче с вами!

Семен снисходительно хмыкнул:

— Они по своему делу прибыли. Цветы какие-то собирать ваших баб подряжать будут.

Официальной причиной включения нас в обоз был якобы сбор листьев иван-чая. Новый напиток пришелся по душе членам царской семьи, так что я и в самом деле хотела заготовить как можно больше сырья.

Подъячий остался при бумагах в доме старосты, а мы с Юстиной пошли по избам — якобы для того, чтобы поговорить с местными женщинами о сборе листьев иван-чая. И хотя причина похода по деревне вроде бы была вполне мирная, я заметила, каким странным взглядом провожал нас Терентий. Может быть, боялся, что народ станет жаловаться на него гостям из столицы.

Разговоры с бабами были долгие, с причитаниями. О засушливом лете, о детях, о болезнях, о том, что на оброк ушла значительная часть того, что собрали с полей и огородов.

— А как урожай-то? Хорош ли был?

— Да грех жаловаться, матушка. Рожь в этот год на загляденье. Колос к колосу.

Но стоило мне начать спрашивать про старосту, как наши собеседницы замолкали, закрывались в себе. Может, и хотелось им нам пожаловаться, да только слишком хорошо понимали, что через день-другой мы едем в Москву, а Терентий останется тут.

Но я и без них поняла, что Проскурин жил почти по-барски. Как-то не вязалось это с его словами о постоянных неурожаях.

В вечер приезда мы с Юстиной ничего интересного не нашли и не услышали. А на следующий день подъячий стал принимать зерно. Амбар, из которого выносили мешки, снаружи казался большим. Но когда я зашла внутрь, то места там оказалось не так много.

Семен записывал всё в разные столбцы — сколько кулей с рожью, сколько с овсом, сколько с пшеницей. Через пару часов помещение опустело, и подьячий, вытерев со лба пот, облегченно вздохнул. Он уже готов был идти в избу, к накрытому старостой столу. А потом наверняка не отказался бы и попариться в баньке.

Да только я всё никак не выходила из амбара. Сначала я просто стояла там, пытаясь понять, что скрадывало его длину и ширину. Слишком толстые стены? Так, вроде, нет. Это же не жилая изба. Тогда почему с улицы он казался на несколько метров длиннее, чем изнутри?

Ответ я нашла только один — здесь было потайное помещение. Да, возможно, я ошибалась. Но староста, что крутился рядом, выглядел уж слишком обеспокоенным.

Я стала осматривать стены внимательней. И заметила-таки неровно, будто наспех приколоченные доски. От старосты это не укрылось.

— Ты чего тут ищешь, девка? Своего я в амбаре этом не держу. Только то, что в столицу отправляю.

А когда я велела Юстине позвать стрельцов, Терентий встал в дверях, перегородив проход.

— Ты, Мария, девка, должно быть, умная, — заговорил он вдруг тихо и вкрадчиво, — раз при самой царице служишь. Ну, зачем тебе в это дело лезть?

Значит, всё-таки было куда лезть.

Юстина посмотрела на меня вопрошающе. Я кивнула, подтверждая — зови стрельцов.

Терентий подошел ближе. От него пахло потом, луком и еще чем-то сладковатым.

— Ну, чего тебе с того, что ты казну царицыну сбережешь. Похвалу получишь? А мы тут люди простые, благодарные.

Кажется, он пытался меня подкупить.

— Ты что мне предлагаешь? Долю?

— А хоть бы и долю, — он усмехнулся, обнажая редкие желтые зубы. — Ты думаешь, я не знаю, что все берут? Бояре, дъяки, подъячие. А мы что, хуже?

— Это ты государыне рассказывать станешь. Может, она тебя и пожалеет.

Я сама крикнула стрельцов, и когда они пришли и оторвали несколько досок, показавшихся мне подозрительными, то обнаружили за ними почти неприметную дверь. И вела эта дверь в еще одно помещение — меньшего размера и доверху набитого мешками с рожью, овсом, ячменем.

— Вот кому ты лучше сделаешь, что на меня донесешь? — брызгал слюной Терентий. — Крестьянам здешним? Им этот хлеб всё одно не достанется, пойдет на царский двор. А я мог быт тут его раздать — на церковь, на сирот. И вас бы всех не обидел.

Я услышала, как вздохнул Семен. Должно быть, он был не прочь получить вознаграждение за молчание. А может быть, прежде как раз и получал.

— Ты думаешь, за меня слово замолвить некому? — староста решил зайти с другой стороны. — Я прежде пятнадцать лет неподалеку в имении князя Репнина прослужил. А Репнины-то не тебе чета, при самом царе состоят. Они за меня вступятся.

Мне показалось, что я ослышалась. Он говорил про Репниных?