Глава 71. Плетью обуха не перешибешь

— С чего бы это Репниным за тебя заступаться? — усмехнулась я.

А сама ждала, чтобы он назвал какие-нибудь имена. Нет, не имена! Одно имя. То самое, которое я хотела услышать.

Мало ли Репниных было на свете? Хотя он же сказал «князь». А вот князей было не так уж и много.

— А с того, что знают они меня лучше, чем ты. И если заступятся за меня перед государем с государыней, то их слову поверят, не твоему. Вот и подумай — надо ли тебе с такими людьми ссориться.

Не смог подкупить, так решил запугать. И он наверняка заметил, что я заволновалась, когда он заговорил о Репниных, и сделал неправильный вывод. Подумал, что я испугалась.

Подъячий пальцем поманил меня на улицу.

— Не круто ли берешь, Мария Мироновна? — покачал он головой. — Терентий, конечно, прохвост. Но ведь на его место другой такой же придет. Думаешь, что-то изменится? А этот теперь пуганый будет, наглеть не станет. Ты еще молода, в тонкостях этих не разбираешься. Так послушай опытного человека. Зачем на рожон лезть?

Я рассердилась.

— Так что же, по головке его погладить? Чтобы он и дальше урон казне наносил?

— Построжим его маленько, он и присмиреет. А государыня тебе и без того спасибо скажет — эвон сколько оброку привезем.

— Покрывали вы его, значит, Семен Лукич? — догадалась я. — Знали о том, что он творит, и молчали?

Вернее, догадалась-то я об этом раньше, а вот вслух произнесла только сейчас. Конечно, не мог подъячий не понимать, что Терентий в столицу отправлял намного меньше, чем собирал с крестьян. Если я за один день это выяснила, то и он не мог этого не заметить. Значит, брал за свое молчание. И сейчас за свою шкуру боится. За то, что вслед за старостой лишится должности и сам.

— Плетью обуха не перешибешь, девка! — прищурился он. — И почему бы в этом деле нам с тобой свою выгоду не поиметь? И Терентия пристрожим, и сами внакладе не останемся.

— Что же, зерном с него брать будем за услугу?

Я спросила с издевкой, но Грязной принял всё за чистую монету.

— Да пошто же зерном? У него и монеты найдутся. А сумму оброка наперед увеличим. Чтобы и для казны польза была.

Да, плетью обуха не перешибить. Но и идти на уступку мне было противно. И даже если всё было именно так, как они говорили — что взятки брали все, кто состоял на государственной службе — самой мне принимать в этом участие совсем не хотелось.

К тому же я должна была подумать и о людях, которые тут жили. Если мы оставим Терентия старостой в Горицах, он с крестьян три шкуры спустит и не поморщится. Именно им придется собирать для казны увеличенный оброк. А ведь они ни в чем не виноваты. Они платили государю всё сполна.

— Нет, Семен Лукич, вор должен сидеть в тюрьме.

Подъячий помрачнел, но спорить не стал. А я поняла, что нужно проверять и другие деревни, куда он ездил с обозами. Наверняка он и там покрывал нечестных старост.

Обоз из Гориц выехал вечером. Возможно, стоило заночевать тут, но я опасалась оставаться в доме Проскурина. Его родные были обозлены на меня и могли сделать что-то дурное. Да и в Москву вернуться не терпелось.

Старосту мы везли с собой. Судить за кражу государственных средств его будут в столице. Хотя, возможно, он и там найдет покровителей. Он ехал не в колымаге, а на телеге, со связанными руками.

На постой решили остановиться в следующей деревне. Дорога шла лесом. Огромные сосны в сумерках казались великанами. А каждый хруст ветвей под копытами лошадей заставлял вздрагивать.

Когда я услышала свист, я даже не сразу поняла, что это такое. Сначала подумала, что это птица. Есть такие птицы, что кричат по ночам. Но Юстина вдруг вцепилась мне в руку.

— Мария Мироновна, люди!

Откуда-то упало на дорогу поваленное дерево. А с обеих сторон на дорогу вышли люди. Сколько их было, я не смогла бы сказать. Только тех, кого я заметила, было не меньше двух десятков. В рваных зипунах, с топорами и пищалями.

Тот, что выступил вперед (кривой на один глаза, со спутанной бородой), оскалился:

— Стой, православные! Не бойтесь! Мы не грабим, мы дань собираем. С проезжающих за проезд. А ну выходьте из колымаги!

Дверь экипажа распахнулась, и мы не противиться приказу и вышли.

Меня удивило, что они решились напасть на наш обоз. Конечно, я знала о разбойниках на дорогах. И даже слышала, что особенно опасным был участок пути между Троице-Сергиевой лаврой и Переяславлем. Леса тут были густыми, темными. Лихие люди нападали на торговые обозы и одиноких путников.

Но ведь нас охраняли стрельцы. Неужели разбойников не остановило даже это?

— А ну прочь с дороги! — зычным голосом закричал один из стрельцов. — Это государев обоз!

Но эта информация нападавших отнюдь не смутила. А может быть, они изначально знали, на кого нападают. Этого варианта я исключить не могла. Может быть, это была не только попытка ограбления, но и попытка освободить Проскурина? Его родные могли знать, к кому обратиться для такого.

Вместо ответа раздался выстрел. Такой громкий, что у меня заложило уши. И стрелец обмяк в седле и медленно съехал на землю.

А потом я поняла, почему выстрел показался мне слишком громким — потому что он был не один. И не один, сразу трое стрельцов упали с седел.

Юстина взвизгнула, заплакала. Но этим сделала только хуже, потому что главарь нападавших тут же обратил внимание на нас.

И под взором одноглазого Семен Лукич, трясясь, уже протягивал разбойникам кошель с казной.

— А в телегах что? — меж тем, спросил разбойник, забирая кошель. — Зерно?

Потом он перевел взгляд на нас с Юстиной. Рот его дернулся в насмешке.

— А баб, пожалуй, мы тоже возьмем. В хозяйстве сгодятся.

Он подошел совсем близко. Схватил меня за руку, дернул к себе.

— Коли будешь ласкова, не обижу! — дыхнул он мне в лицо смесью перегара и чеснока.

Сдернул платок с моей головы. Кто-то из стрельцов снова попытался запротестовать, но одноглазый был невозмутим. Должно быть, его людей было куда больше, чем мы видели, и он не сомневался в своей победе.

Его шершавая руку коснулась моего лица, заставив меня содрогнуться.

— Девка или баба уже? — ухмыльнулся он. — Не хочешь говорить? А ничего, сам скоро узнаю.

За моей спиной завыла Юстина. А еще в свете факелов я увидела, как в злобной усмешке исказилось лицо сидевшего на подводе старосты.