Глава 72. Гость не кость, за дверь не выкинешь

— Тоща только малость, — продолжал разбойник, взяв меня за подбородок, — ухватиться не за что. Но ладно, раскормим.

Меня затошнило от его запаха, и я попыталась отвернуться.

— Брезгуешь? Поди, для какого боярина себя берегла? Ничего, привыкнешь.

Но отпустил меня так же резко, как и схватил. Наверно, понял, что им следует убираться с дороги. Подал знак своим людям, чтобы те забрали лошадей убитых стрельцов и разобрались с теми стрельцами, что еще были живы.

— Царской обоз-то, царской! — слёзно заголосил Семен Лукич.

Но наверняка разбойники знали это и сами. Уж больно быстро они подсуетились.

— А деньга она одинакова, — ответил одноглазый, — что у царя взята, что у нищего. Нам любая сгодится.

Подельники его подтвердили это довольным смехом.

Одноглазый вытащил из-за пояса пищаль, засыпал в дуло порох, засунул пыж. Он делал всё, не торопясь, обстоятельно. Но от этого становилось еще более жутко. Зарядка оружия тут требовала времени.

У меня не выдержали нервы, и я закрыла глаза. Я не хотела знать, кому будет предназначен этот выстрел.

Но вряд ли выстрелов будет много. К чему тратить пули и прицеливаться, если в руках у разбойников были дубинки и топоры?

И вдруг где-то неподалеку раздалось ржание лошадей. Сначала я подумала, что это еще разбойники, но по тому, как заволновались стоявшие рядом с нами люди, я поняла, что ошиблась. Лес наполнился топотом и свистом.

Кривой понял, что дело дрянь, раньше других. Он-то знал, что это были чужаки.

— Стоять! — рявкнул он на своих, но те уже шарахались в стороны, кто в кусты, кто к лошадям. — Стоять, собаки!

Они не слушали. Раздались выстрелы уже со стороны. Кто-то закричал. На дорогу из-за поворота вылетели всадники — не меньше десятка, в добротных кафтанах, с саблями наголо. Всё смешалось — люди, кони.

— Прячься! — крикнула я Юстине.

И сама хотела метнуться в кусты, но не успела. Он схватил меня за косу, рванул на себя, задирая голову вверх. А потом я почувствовала у горла холодное лезвие ножа.

— Не подходите! — заорал разбойник так, что у меня заложило уши. — Девку зарежу! Всех зарежу.

— Отпусти ее! Тогда жить будешь, — услышала я вдруг до трепета сердца знакомый голос.

И слёзы сами покатились из глаз. Вот ведь когда думала, что всё пропало, не заплакала, а тут уже не видела ничего из-за слёз. Даже Репнина не видела.

— Поди, врёшь, боярин! — кривой дернул меня за волосы еще сильнее, и я закусила губу, чтобы не закричать. — Лучше лошадь мне дайте, отъеду за версту, там девку отпущу.

Но врать мог и он сама. Не верила я, что он так просто меня отпустит. Наверняка предпочтет оставить заложницу при себе. По крайней мере, до тех пор, пока не удалится на большое расстояние.

И тогда я сделала единственное, что могла. Я просто обмякла. Всем телом сразу, будто силы покинули меня. Голова заныла от невыносимой боли, но коса выскользнула из руки разбойника. А сам он на миг потерял равновесие — другая его рука, сжимавшая нож, дернулась в сторону, чтобы удержать меня.

Этого мгновения хватило. Я увидела, как Борис метнул нож. Коротко, без замаха, почти не целясь. Мне стало дурно при мысли, что он мог попасть в меня.

Но попал он именно в того, в кого хотел. Разбойник охнул еще и кулем повалился на землю. Я закашлялась, хватая ртом воздух, боясь пошевелиться, оглянуться. А когда подняла голову, Репнин уже был рядом. Ощупал шею, лицо, поднял на руки.

— Цела? — голос его срывался. — Погляди на меня!

Я посмотрела на него. Из-за застилавших глаза слёз его лицо расплывалось. Но, проморгавшись, я увидела ужас в его глазах — как будто бы это не к моему, а к его горлу минуту назад был приставлен нож.

Он сжал меня так сильно, что мне стало трудно дышать. Но я даже не охнула. И когда я ткнулась лицом в его кафтан, то почувствовала такое счастье, какое трудно было описать словами.

А вокруг уже суетились люди. Вязали раненых разбойников, поднимали убитых. Кто-то охал над телегами с зерном. А чуть в стороне выла в голос Юстина, выплескивая из себя весь свой страх.

После того, что случилось, не могло быть и речи о продолжении пути в этот день. И обоз двинулся в усадьбу Репниных. Проскурин, еще недавно кичившийся покровительством этого рода, вдруг присмирел.

А я уже мстительно рассказала о его делах Борису и не сомневалась, что суд над ним будет скорый. Вряд ли повезут его теперь в Москву.

Юстина с Семеном Лукичом ехали в колымаге, а вот я предпочла поехать с Репниным, сидя впереди него на лошади. В этом не было особой необходимости, но, когда он предложил, я не смогла отказаться. Да и обстоятельства были не таковы, чтобы думать о приличиях. И не хотела я об этих приличиях думать.

Я решила, что не случайно мы встречались с Борисом всё снова и снова. И не хотела упускать еще один шанс. Даже если нам не суждено было быть вместе, сейчас-то мы были рядом. И мы остановимся на день или на два в его доме. И у меня кружилась голова, когда я думала о том, что между этими днями будет еще и ночь.

Только одно меня могло удержать от этого безумства — наличие у него законной жены. Но если бы таковая была, он наверняка не посадил бы меня на своего коня.

Пусть даже потом он женится не на мне, и у нас с ним будет одна только эта ночь. Я не хотела жалеть о том, что что-то упустила. А замуж… Да замуж я не собиралась вовсе. Мне было неплохо при царском дворце, и я надеялась, что смогу помочь царю и царице обустроить там всё так удобно, как только было возможно при существующем уровне развития технологий.

Незаметно для себя я задремала, и проснулась только тогда, когда мы въехали во двор усадьбы. Дом был крепкий, из толстых бревен, в два этажа. Красиво расписанные наличники на небольших окнах, высокое крыльцо, на которое Борис поднял меня опять-таки на руках.

Меня уложили в светелке на втором этаже. Я пыталась встать, но сразу почувствовала головокружение и перестала протестовать. Ко мне позвали какую-то знахарку, которая промыла рану на руке, перевязала чистым льном. Потом дала выпить какого-то горького отвара.

— Ничего страшного, — пробормотала она. — Ушиблась, должно. Для три не скачи, полежи в кровати.

Она ушла, а когда дверь снова распахнулась, я решила, что пришел Борис.

Но в комнату вошла женщина — высокая, сухая, с прямой спиной. Она вошла без стука и остановилась у порога, окинув меня долгим оценивающим взглядом.

И я поняла, кто это был, хоть она себя и не посчитала нужным назвать.

Это была его мать.