Глава 73. Для матери ребенок до ста лет дитёнок

Вскочить с кровати быстро у меня не получилось. Да и вскакивать-то бы не надо — знахарка велела лежать. Но не поприветствовать хозяйку дома значило проявить неуважение, а этого позволить я себе не могла.

Не без труда, но я поднялась, поклонилась.

— Ты кто такая? Откуда взялась?

Я не сомневалась, что она знала, кто я такая. Люди с нашего обоза были размещены по всему дому, и вряд ли Борис ее об этом не предупредил. Так что же именно она хотела знать?

— Мария Мироновна Ковригина, с Архангельска. Служу при государыне Евдокии Лукьяновне. Ездила в Горицы с обозом за оброком. Когда мы обратно в Москву возвращались, напали на нас лихие люди. И пропали бы мы, кабы сын ваш Борис Александрович разбойников не разогнал, за что ему благодарность великая.

Я замолчала, не зная, что еще сказать.

— Отец твой какого роду-племени? Боярского? Княжеского?

Я качнула головой, почувствовав, как щеки заполыхали от стыда. Но стыдно мне было не за себя, а за нее. Она прекрасно видела, что я едва стою на ногах, но в ее взгляде не было ни капли жалости. И о том, что не боярышня я и не княжна она тоже наверняка знала. И всё-таки спросила меня об этом. Зачем? Чтобы унизить, указав на мое скромное место? Так я знала его и сама.

— Борис сказал, худо тебе еще, чтобы в Москву возвращаться. Да только я думаю, в дороге отлежишься. Коли поедут медленно, так не сильно растрясет. Так сыну моему и скажешь — дескать, к государыне надобно торопиться, разлеживаться некогда.

Неужели она думала, что я оказалась тут не случайно? Что я поехала с обозом нарочно, чтобы увидеться с Борисом? Да я понятия не имела, где находится их имение! Но разве она поверит мне, если я попытаюсь ей это объяснить? Но еще неприятнее мне стало при мысли, что точно так же мог думать и сам Борис.

Я вспомнила о том, что собиралась разделить с ним эту ночь. Без обязательств, по зову сердца. Но теперь я устыдилась своей слабости, которая могла быть принята за навязчивость.

— Чем я вам так не по нраву, княгиня?

Мне показалось, она опешила от моего вопроса. А чего она ожидала? Что я молча выслушаю ее и тут же кинусь выполнять ее распоряжение? Хотя мне и самой уже хотелось забраться в колымагу и выехать с их двора.

— У сына моего невеста есть. Анна — дочь князя, из хорошего рода, с приданым. Ты — никто. Если вцепишься в Бориса, я сделаю так, что тебя сошлют в самый дальний монастырь. И царица тебе не поможет. Поняла ли?

Она отчитывала меня так, словно имела на это право. Но откуда она вообще хоть что-то про меня знала? С чего решила, что имею виды на ее сына?

Это могло иметь только одно объяснение. Неужели он рассказывал что-то про меня? Но если так, значит, он и сам хотел быть со мной, а не со своей со всех сторон выгодной невестой.

Или говорил обо мне в шутку? Смеясь над моей наивностью и мечтами?

Я не знала, за какую мысль ухватиться.

— Завтра утром ты уедешь в Москву. И больше никогда не появишься в наших краях, — продолжала она, должно быть, приняв мое молчание за знак согласия. — Да дверь светелки на ночь запри. А то мало ли что может приключиться. Ты и без того не завидная невеста, а уж порченая и вовсе никому не нужна будешь.

Теперь щеки мои уже пылали.

— Вы ничего не знаете про меня, княгиня, а уже хулите, — нет, я не отводила взгляд, а смотрела ей прямо в глаза. — Ничего дурного я не сделала и разговаривать с собой так не позволю. Мы выедем прямо сейчас, раз мы вас так обременяем.

Я сделала шаг к дверям, намереваясь выйти во двор и сказать, чтобы запрягали лошадей. Но комната закружилась перед глазами, и я схватилась за высокую спинку деревянной кровати.

— Лежи уж, болезная! Велю молока с хлебом тебе принести!

Она развернулась и вышла, а я поспешила сесть на кровать.

Через четверть часа мне и в самом деле принесли еду, вот только аппетита у меня совсем не было. И даже появление Юстины не сильно подняло мне настроение.

— Ох, Мария Мироновна, страху-то мы с вами натерпелись, правда? Мне теперь вовсе боязно куда-то ехать. Может, еще какого обоза дождемся, чтобы не одним в Москву попадать? Стрельцов-то у нас вполовину меньше стало.

— Не думаю, что в этой местности были несколько шаек разбойников, — успокоила ее я.

Но мои слова, кажется, ее не убедили. Потому что ушла она от меня такой же настороженной, как и пришла.

А я легла в постель и даже немного поспала. Разбудил же меня шум за окном. Я не смогла сдержать любопытства, поднялась с кровати.

Во дворе стоял экипаж — что-то вроде нашей колымаги, только размером поменьше. А близ него я приметила здешнюю хозяйку, имени которой я всё еще не знала, и молодую женщину, разодетую так нарядно, словно она приехала в царский дворец. По головному убору и прическе было понятно, что девица была незамужней и дочерью Репниной явно не доводилась. Она была среднего роста, статная, с длинной русой косой. В двадцать первом веке ее фигуру, пожалуй, сочли бы чуть полноватой, но тут это было не недостатком, а достоинством.

Репнина так сердечно обняла девушку, что у меня не осталось сомнений — это была та самая невеста Бориса, о которой она мне сообщила. И я бы ничуть не удивилась, если бы вдруг оказалось, что вызвали ее сюда спешно именно потому, что тут оказалась я.

Скрипнула дверь, и я обернулась. У порога стоял Ехидна.

На нём была тонкая рубаха с вышивкой на воротнике и запястьях и длинный кафтан, подпоясанный широким кушаком.

— Что же ты, Борис Александрович, невесту не встречаешь? — усмехнулась я.

Он даже бровью не повел. Словно я спросила его не про невесту, а про погоду за окном. Подошел ко мне ближе, остановился в шаге.

Я почувствовала его намерение раньше, чем он выказал его. Еще была возможность отшатнуться, выставить руку вперед или что-то сказать. Но я ничего не сделала. Только стояла и смотрела на него.

И вот его руки легли мне на плечи, а губы оказались так близко с моими, что наш поцелуй стал уже неминуемым. И я предпочла довериться сердцу, которое стучало так громко, что я перестала слышать шум с улицы.

Мне показалось, что никого и ничего не существовало вокруг нас. Тут были только мы. И когда Ехидна поцеловал меня, я его не оттолкнула. Напротив, ответила на его поцелуй со всем так долго копившимся во мне пылом. Мне надоело быть барышней семнадцатого века — скромной и неперечливой. Я хотела любить и быть любимой.

Но для начала я хотела знать — а на что ради меня готов пойти человек, которому я отдала свое сердце.