Глава 42

— Иди в номер, — сказал Николас таким тоном, какого я не слышала никогда.

В нем нет ни одной знакомой мне нотки. Хмель сошел с него так быстро, как будто его и не было, забрав с собой тепло, нежность и беззаботность.

Я должна уйти. Я понимаю это. Я обязана послушать не только его, но и чувство самосохранения, а также пресловутый материнский инстинкт. Да только я не животное, чтобы подчиняться одним лишь инстинктам. Я не могу сделать шаг в открывшуюся пасть лифта с оказавшимся Санькой у меня на руках.

Причина моего нежелания в человеке, которой топчется на пороге отеля. Он напяливает кепку и двигает ее на самые глаза, как будто боится, что его узнает кто-то. Поздно. Я что называется уже. Мне боязно оставлять Николаса с этими двумя. В России, как я уже убедилась может произойти все, что угодно. Но даже, если я останусь, то не смогу сделать ничего.

— Иди. Я разберусь.

Николас подталкивает меня в кабину лифта.

— Все будет хорошо.

Потом он смотрит в сторону выхода, бросая короткое «подойди!»

Я вижу, как хищник в обличие человека колеблется, а потом делает шаг, оказываясь по эту сторону дверей. Они закрываются за ним, а потом меня отрезает от этого кошмара, показывая бледную меня и сына с таким же серьезным выражением лица. Он как будто понял всё.

— А папа?

Радости, что он назвал Николаса папой не чувствуется. Я думаю только о его папе и делаю то, что не делала никогда — включаю сыну мультики, а сама брожу по номеру не в силах найти себе место. Мне нечего делать. Мне некому позвонить. Моя защита, мой покой, мой герой уже здесь. Внизу. Один. Я не могу помочь ему.

— Мама, иди. Сюда!

Сашка зовёт меня, а я колеблюсь, проверяю дверной замок… Он такой хлипкий. Хватит пинка, чтобы оказаться внутри и вновь подобрать власть в свои руки. Тогда будет бессилен и Николас.

— Почему она в коробке? — спрашивает сын, не переставая гладить меня по волосам.

Они так нравятся ему. В этом он весь в отца. Тот тоже любит, когда они распущены, обожает пропускать их между пальцами и играть их кончиками, водя по моему лицу.

— Ее наказали, — объясняю я, просматривая сцену любимого мультфильма. — Жадная тетка наказала ее за то, что девочка не продала нужное количество печенья.

Сын молчит. Он ставит мульт на паузу, поворачивается ко мне и выгибает бровь.

— Расскажи.

Ему нужно, чтобы я объяснила, как делаю это всегда. Не одна я считаю, что такие разговоры лучше всяких сказок. Они сплачивают и передают опыт поколений.

— Некоторые люди злые, милый. Жадные, злые и бессердечные. Им не жалко никого. Важно только, чтобы им было хорошо. Это плохо. Не впускай таких в свою жизнь. Держи их подальше от себя и никогда не доверяй.

Сын кивает так словно он понял всё. Я же, перебирая его светлые вихры, прислушиваюсь к тому, что происходит в дальнем конце номера. Слушаю шаги. Вздрагиваю от каждого звука, не узнавая за ними хоть что-то, что напоминало бы Николаса и молюсь.

— Всё хорошо. Хорошо. Хорошо.

Сын успокаивает меня и снова спрашивает о героях мультфильма, хохочет, наблюдая за миньонами и уже не выпускает меня.

— Ты не спишь? — спрашивает Николас, проходя в комнату.

Я выдыхаю, качая головой. Прошло не меньше часа, прежде чем он вернулся обратно.

— Нет. Иди сюда, пожалуйста, и обними меня!

Я слежу за раздевающимся Николасом. Пиджак летит на неудобное кресло. Туда же отправляется ремень. Он ложится рядом со мной, скинув перед этим туфли, обнимает и некоторое время мы лежим вот так. Оба смотрим на спящего сына и по переводим дух.

— Я тебя люблю, француз.

В ответ Николас целует мою шею.

— Я тебя больше, милая.

Я хочу уехать из этого города побыстрее. Но это не поможет в глобальном смысле. Мне придется вернуться к родителям и пока ещё непонятно кому помешал Николас. В этом мире есть безопасное место? Я хочу туда!

— Зачем он подослал этого человека?

Я не спрашиваю почему он обманывал и брал то, что не его. Это жадность и подлость, воспользоваться доверием друга.

— Он перепутал бумаги. Отдал тебе завещание вместо дарственной. Но поменять их обратно так, чтобы ты не заподозрила ничего уже было невозможно.

— Он идиот?

Я не понимаю к чему такие сложности, как и случившаяся глупость. Неужели так сложно было взглянуть на бумаги перед уходом? Тщетно, я пытаюсь вспомнить выражение лица и поведение Дэна в тот день. Как он вел себя? Был бледен? Смотрел ли мне через плечо?

— А просто вернуть бумаги, объяснив все, нельзя было? Или, это так страшно побыть пару минут мерзавцем и идиотом в моих глазах?

— Для мужчин это страшно.

— Николас! Я ведь серьезно!

Я перелегла на другую сторону кровати так, чтобы Сашка лежал, между нами, и я могла смотреть мужу в лицо.

— Ида, это была случайность, но за ней стоял серьезный обман. Как он мог прийти к тебе после того, что оставил тебе?

Хотелось сказать: «на своих двух!» Это было хамством в чистом виде, подписанное усталостью и чувством неудовлетворённости.

— Значит объяснение так просто? Во всем случившемся вновь виноваты деньги? А он просто идиот?

— Не просто идиот, но ещё азартный и влюбленный идиот.

Я увидела в глазах Николаса сложный калейдоскоп чувств. Там было понимание, сожаление, жалость, жестокость, а потом нежность, когда он отпустил взгляд на меня.

— Что?

— Содержимое папок поменяла девушка по имени Лиз. Он живёт с ней и кажется, обязан чем-то.

В моей жизни была только один человек с таким именем и он пропал из нее много лет тому назад.

— Зачем она сделала это? Она объяснила ему?

— Сказала, что обязана была вернуть тебе кое-какой должок.

Странно сложилась наша жизнь. Витиевато. Что хотела показать этим поступком Лиза? Что это настоящее предательство? Что она не одна такая? Или, нужно было увидеть, как замысловато сложилась ее судьба? Интересно, чем ей обернулся этот поступок?

— У меня была подруга в детстве с таким именем. Мы поссорились с ней за день до того, как я познакомилась с тобой и больше не общались никогда.

Я рассказала ему короткую историю размолвки.

— Забавно.

— Было бы так, если бы Дэн просто перепутал и не подсылал никого.

— Я имел в виду другое, — Николас коснулся моих губ — ты смогла сделать то, чего не получилось у меня — выкинуть из своей жизни дрянного человека, не оставив ему не единого шанса сделать гадость после.

Ах вот он о чем!

После Николас прикрыл глаза.

Я была уверена в том, что он не спит, глядя в напряжённые черты его лица.

— Ты оставишь это просто так?

— Да, — произнес он одними губами. — Иногда лучше ничего не делать.

Я хотела понять, чем руководствуется он в своем решении.

— Ты говоришь о том человеке, что был с ним? — спросила я, озвучив свой единственно стоящий аргумент. — Или, он только меня беспокоит?

Я чувствовала в нем одну сплошную угрозу и не могла выкинуть из головы тот взгляд, которым он смотрел на меня. Он оценивал и запоминал.

— Нет. Не только тебя.

— Он друг Дэна?

— Дэн воспользовался его услугами и колоритной внешностью.

Лучше бы он нанял бедного и готового на любую роль актера, а не взял этого!

— Скажи, что он уже пожалел об этом. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

— Ещё нет, — возразил Ник, но тут же пообещал, глядя на меня и в то же время мимо меня. — Но скоро так и будет, главное сделать все правильно.

Я хотела знать, о чем думает Николас, но теперь не спрашивала его ни о чем, убедившись, что мы мыслим в одном направлении. Ему надо было собраться с мыслями. Прошло несколько минут прежде взгляд мужчины сфокусировался на мне.

— Сделаешь так, как я велю тебе?

— Смотря, о чем ты попросишь меня, — откликнулась я, борясь с тут же возникшим сопротивлением.

Я ещё не привыкла к тому, что я действительно замужем.

— Хочу, чтобы ты поехала домой, а завтра утром вылетела к моему отцу во Францию.

Он хотел, чтобы мы уехали, но перед этим, чтобы я переписала завод на его имя.

— Надо продать его. С его приобретения начались все мои неприятности. Они перекинулись на тебя, теперь на твоих родителей и продолжат расти словно лавина, если мы не избавимся от него.

— А родители?

Я не могла оставить их теперь просто так. В голове то и дело всплывала фраза папы про переезд в Кемерово.

— Предложим им погостить у нас во Франции, а там быть может уговорим переехать на постоянно.

Хорошая идея, за осуществлением которую стоило взяться уже сейчас, потому что оформление документов — это дело не пары часов, а как минимум нескольких дней, если попросить Андрея помочь с оформлением загранпаспортов.

— Хорошо. Я поговорю с папой.

У Николаса было мнение и на этот счёт.

— Я поговорю с твоими родителями и объясню им всё. Они послушают меня, а если начнёшь говорить ты, то, что будет делать твой отец?

Будет бахвалиться и упираться, как делал это всегда и сегодняшним вечером, пытаясь не отстать от Николаса.

— Ты вновь предлагаешь мне оставить тебя одного.

— Представь, что это просто работа, которую нужно сделать, прежде чем я присоединюсь к тебе на пляже. Так будет и почему не начать привыкать уже сейчас?

Николас перелег ко мне, перед этим накрыв меня и сына одеялом.

— Тебе надо поспать.

— А ты?

Я все же начала проваливаться в сон, сжав в объятиях сына.

— Я привык. Мне надо обдумать всё, как следует.

Я засыпала, успокоенная его словами. Плохой план и трудный план, лучше, чем никакой.

— Ты так и не объяснил мне причем тут Грейс.

— Она звонила Дэну накануне, говорила с ним и спрашивала в чем дело. Я сначала было решил, что она попросила сделать что-то. Только это было слишком очевидно, и я бы сразу понял кто стоит за этим всем. Понимаешь?

Я все понимала. Николас любил свою мать, несмотря на то, что когда-то он подслушал ее разговор с дедом. Может быть, за годы постоянных странствий у нее не было возможности доказать свою любовь и раскаяние, но тот год, что она была рядом с ним, он изменил всё. Я хорошо помнила наш давний разговор у клуба. Тогда его слова и отношения виделись в совершенно ином свете. Казалось, что он просто хочет отдохнуть вдали от привычной суеты, опасностей, чужих проблем и в конце концов бежит прочь, пресытившись навязчивым вниманием своей семьи.

Но ведь у него был отец. Славный мсье Рокбрюн и любящая Мишель дали бы ему куда больше покоя и любви нежели холодная и бесчувственная мать, но он направлялся к ней.

Сейчас же, блуждая в прозрачном и изматывающим сновидении, я думала о том, что он ехал к ней, потому что где-то в глубине души надеялся, что жестокая правда прошлого была предназначена вовсе не для него, а для старикана, который пропитал мозги матери подобно постыдной болезни прошлого века. Надеялся и, убедившись в обратном, сбегал.

Чего я не могла взять в толк так это его отношения к ней после содеянного. Я помню каким бешенством горел его взгляд, каким он был потрясенным и подернутым мукой в ту ночь на полу шикарного купе.

Почему оно изменилось после встречи с ней? Что такого сказала ему эта властная и гордая женщина в их короткую встречу в грязненьком бистро при аэропорте?

В скором времени я получила ответ на этот вопрос. Это случилось не при моем пробуждении, не тогда, когда мы ехали в имение Спасских, переоформлялись бумаги и даже не тогда, когда Николас сажал нас на самолёт.

Он не говорил о матери в те дни. Забот хватало и без неё. Нужно было сделать так много за невероятно короткие сроки.

— Хочу, чтобы вы были в безопасности, — говорил Николас, стоя вместе со мной перед частным самолётом, укрытым от посторонних глаз темным ангаром. — Лучше места, чем дом отца, мне и придумать сложно.

Ситуация повторялась. Я вновь бежала, но теперь уже из своей страны. Вновь я чувствовала беспокойство и думала о будущем. Только теперь со мной был тот самый человек, которого я хотела видеть с собой всегда.

— Я делаю это не для тебя, а для сына, — призналась я честно. — Я бы осталась с тобой.

— Ценю твою честность, — ответил Николас, потянувшись и заключив меня в объятия. — Но у нас ещё будет время побыть вместе.

— Я нервы помотать тебе хочу, Элджерон. Что значит близость?

Я дразнила его, чтобы прогнать свою собственную нервозность.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда я приеду, — ответил Николас, ухмыльнувшись. — Будешь молить меня…

— Ты невыносим, — прошептала я, уткнувшись ему в ключицы. — Я ему о переживаниях, а он о плотских радостях.

— Ещё одно слово в таком духе, и я начну сомневаться в себе, — предупредил француз с улыбкой в голосе, — а там и до психотерапевта недалеко.

— Можно сходить к нему вместе. Я тоже хочу понять, что заставляет тебя колебаться и так отчаянно не верить в себя.

— Нахальная и милая, — хмыкнул муж, сжав меня в объятиях так что затрещали кости. — Ты обязательно заплатишь за это.

Мы ещё простояли так немного, а потом он выдал, остранившись.

— Хотел сделать предложение по возвращении, но думаю, что лучше сейчас.

— Считаешь, что потом я не соглашусь? — поинтересовалась я, без труда разгадав его хитрый замысел.

Он хотел, чтобы я была занята приготовлениями в его отсутствие. Я не скажу ему этого, но это будет не так уж и сложно. Столько помощников нынче развелось — бабуля, Марина, Мишель и Рене не дадут мне напрячься слишком уж сильно.

— Хочу знать, что ты никуда не денешься, — откликнулся Николас в тон мне, а потом преклонил колено передо мной. — Артемида, ты станешь моей женой не только перед людьми, но и перед Господом Богом?

Я кивнула, растрогавшись моменту, несмотря на состоявшийся, между нами, дерзкий диалог.

— Да.

— Я глуховат на одно ухо, — подначил Николас, целуя мои дрожащие пальцы.

— Николас! — сердито прорычала я, — Да!

Он улыбнулся и, потянувшись в карман, вытащил из него кольцо. Оно не было в коробке, но сверкало так как будто француз снял звезду с неба. Розовый бриллиант вбирал свет от электрических ламп, преобразовывал его и отдавал обратно, заставляя понимать почему эти камни так ценят женщины всего мира.

— Артемида.

— Ты слышал меня, — проговорила я с перехватившим от волнения горлом. — Я выйду за тебя.

— Бриллиант носит имя «Артемида», — сказал Николас, посмотрев на меня с хитрой улыбкой. — Так его назвал ювелир, когда я разговаривал с ним тем утром.

Он поцеловал мои пальцы ещё раз после того, как надел колечко с закрывающим фалангу булыжником.

— Но запомни, что сказала «да» трижды, — проговорил он, коснувшись моих губ.

— Хорошо, — улыбнулась я, проглотив вопрос о том, где он взял и прятал бриллиант все это время.

Вариантов было немного и это было неважно в самом-то деле.

— Пойдем, — Николас потянул меня к трапу. — Посажу тебя и Алекса в самолёт.

— Что заставило тебя передумать и решить венчаться во Франции? — поинтересовалась я,

— Бог в каждой церкви мира один. Так что какая разница?

Он сделал так как сказал и вновь повторил процедуру прощания с Алексом. Как и в прошлый раз он наказал Алексу заботиться обо мне, но только теперь обнял. Этот момент, предложение и момент прощания заставили расплакаться, когда стюардесса убрала трап и закрыла двери самолёта.

Это был просто грустный момент, усиленный обстоятельствами.