Глава одиннадцатая

Столица встретила меня первым снегом.

Он падал на ровные, словно по линейке вычерченные улицы, и превращался в серое месиво. Над каналами гулял злющий ветер, и прохожие кутались в высокие воротники, а у извозчиков были каменные, огрубелые лица. Цокот копыт, скрип телег, окрики городовых, свистки, вопли торговцев всякой всячиной — это был совсем другой шум большого города.

Добиралась я дольше, чем ехала бы на дилижансе, но с большим комфортом. Я ночевала в хороших гостиницах, на теплой кровати, я принимала ванну и даже сходила в баню. Жена хозяина гостиницы, высокая крепкая женщина, позвав на помощь парочку проворных девиц, парила меня до изнеможения, но с явным знанием дела, учитывая мое положение.

Возможно, все эти люди рассчитывали на мое благоволение, но молчали. И это было отлично: что я могла им обещать?

Если я дочь императора, лицо в стране далеко не последнее, несмотря на свое падение ниже некуда, — что я могу сделать для людей? От меня ничего не потребуется, кроме как выразить свою волю. Может, проследить, чтобы все было выполнено как должно. Экономика, налоги, социальная сфера? Материнство отберет у меня время и силы, но ненадолго. Кроме того: тратить попусту потенциал, который мне так щедро достался, преступно. Я видела сильно хромающую бедную бабу, волокущую санки по глине, и видела прямо напротив гостиничного окна сверкающую вывеску доктора. Ладно, не доктора, а коновала, и баба прошла мимо вывески, чуть задержавшись возле, а я подумала догнать ее и дать денег…

Не выбежала, не догнала. Я не могу гоняться за всеми, кому нужна помощь — не бездельниками и попрошайками, а людьми, пытающимися заработать. Все это делается не так, я знаю, как это сделать.

Я представляла себя реформаторшей, росчерком пера меняющей судьбы. Мне кланялись, меня превозносили, на меня надеялись. В своих фантазиях я не думала дальше воплощения всех моих прожектов в жизнь и поймала себя на мысли, что меня мало волнует, как будут люди привыкать. Это я себе создам знакомую, привычную, комфортную среду двадцатых годов двадцать первого века, а для них бесплатная медицина будет бесплатным сыром, ясли и детские сады — местом, куда отдашь ребенка и больше не увидишь, доступность и простота развода и справедливый раздел имущества окажутся поводом супруга еще и прибить — но все реформаторы эгоисты.

Ну и нельзя исключать, что благодарное население поаплодирует бомбисту или меткому стрелку. С самодержцами и членами их семей в эту эпоху не церемонились.

В дороге я скучала, а потому скупала газеты и читала все, что попадалось на глаза. Путь самой горячей новости был тяжел — репортер, редактор, наборщик, корректор, печатник, — к утру мальчишки хватали теплые, как пирожки, газеты и, размазывая невысохшие чернила, торговали тем, что могло потерять за пять часов актуальность.

Медиа превратились в балаган, как только новость стала появляться в буквальном смысле по щелчку, а дальше каждый, кто знал, как раскрутить в сети аккаунт, наклеивал себе ярлык эксперта. Достоверность страдала, успех зависел не от точности формулировок, выигрывал не тот, кто первый написал, а тот, кто написал вовремя.

Здесь пресса осторожничала, подавала факты, снабжая скупыми комментариями, и те принадлежали министрам, главам каких-то серьезных ведомств, в самом крайнем случае газеты приводили мнения промышленников или помещиков, купцов, даже мастеровых, но под каждым высказыванием стояло конкретное имя человека, успевшего себя зарекомендовать.

Был шанс, что эти конкретные имена к личностям не привязаны, но слабый. Единственными, кто украшал материал эмоциями и измышлениями, были корреспонденты криминальных новостей. Им выделяли место на задворках, всерьез их не воспринимал никто.

Глафира Порфирьевна, которую Алексис отправил со мной, косилась на меня с опаской. Я пыталась ее расспрашивать, но с перепугу она решила, что я подозреваю ее в каком-то вольнодумии, и мне пришлось от нее отстать, пока она не сбежала.

— Покойная государыня возвела дом для сирот, — сообщила она, впрочем, указывая на трехэтажное величественное здание. — Я, ваше императорское высочество, кажется, теперь понимаю, о чем вы мне говорили все это время. Благородное сие дело.

«Дубинноголовая ты, матушка», — кисло сморщилась я.

— Покойная княгиня Анна Николаевна так познакомилась с государем, — проговорила Глафира, и я скрестила пальцы, чтобы не спугнуть. О княгине она завела разговор впервые, как я к ней ни подбиралась. — В заведении для благородных девиц. Но, ваше императорское высочество, покойный государь настоял на династическом браке наследника.

— Как она умерла?

Глафира на этот раз не стала упрямиться.

— Скоропостижно, ваше императорское высочество. Никто из нас не знает свой час.

Алексис казнит себя за всю несдержанность, думала я, вслушиваясь в крики извозчиков. Наш экипаж никто не пропускал, княжеские гербы в столице никого не удивляли. Алексис без всякого притворства готов теперь отрубить себе руки, но что изменит его раскаяние. Я не знала ни князя, ни его жену, но мне казалось, что они все же пытались быть счастливы. Не притворяться, а действительно быть. Но притворяться намного проще.

— Я хочу изменить положение женщин, — высокомерно заявила я, глядя в окно. По первому впечатлению все более чем прекрасно: женщины ходят одни или парами, ездят в экипажах, ведут торговлю — «Кожевенный домъ купчихи второй гильдии Игнатовой» тому доказательство. Ничем не отличается от знакомого мне двадцать первого века, а за закрытыми дверями происходит все то же, что и сто пятьдесят лет спустя. — Я хочу, чтобы…

Чтобы что? Чтобы были разводы? Чтобы женщинам было куда пойти? Чтобы та же княгиня Анна — наверняка есть другая княгиня Анна, которая прячет ссадины под слоем белил! — не плакала в одиночестве, а могла заявить в полицию на насилие? Чтобы никто не тыкал пальцем в девицу с животом?..

Да. Да, именно с этого я и начну. В меня никто не осмелится тыкать открыто, а разговоры будут всегда. Переломить правила можно, если выбрать самые спорные, от самой крепкой палки самый громкий треск. Главное — угадать с инфлюэнсером, а это же я.

— Чтобы рождение детей было радостью, Глафира Порфирьевна, и никто не смел осуждать мать.

С таким же успехом я могла рассказать ей о планах разводить динозавров. Но, разумеется, она промолчала, не желая злить императорскую дочь сентенцией вроде «позор какой». Или она полагала мою болтовню нарочным бахвальством перед тем, как я явлюсь пред отцовские очи и получу по первое число.

Экипаж остановился возле какого-то непарадного входа. Охрана дежурила с каменными физиономиями и отсалютовала мне алебардами, или чем они были вооружены, скорее всего, все равно для вида. Я прошла в гулкий холодный зал с неприятными высокими потолками, и несмотря на изысканную роскошь и мутный свет, который лился из панорамных окон, ощущение было, что я шагнула в склеп.

Глафира осталась в экипаже. И вот теперь я растерялась — я ничего, совсем ничего не знала о месте, которому принадлежала, не хотела бы знать, и легко быть смелой, когда ты изначально выше других! Не то чтобы мне что-нибудь помешало огрызнуться или настаивать на своем, но необходимость формальных приличий нервировала.

Навстречу мне шли две девушки в форменной одежде, если так можно было назвать их строгие платья. Серые юбки длиной по щиколотку, фартучки, белоснежные манжеты и воротнички — вот кому пришла в голову светлая идея делать школьную форму похожей на одежду прислуги? Увидев меня, девушки остановились и поклонились, я решила брать быка за рога.

— Где его императорское величество?

Схватила я быка отнюдь не за рога, а за причинное место, потому что барышни побледнели. Его императорское величество прислуге о своем распорядке не докладывает.

— Где их императорские высочества?

— Время урочное, ваше императорское высочество, — пролепетала одна из девушек, чуть не валясь в обморок. Я выдавила улыбку и кивнула.

Спросить бы, куда идти, в кулуарах упомянуть, что у меня при аварии отшибло память, но я не успела воспользоваться своей блестящей идеей. Простучали каблучки, и на меня буквально налетела пышно разодетая дама, ахнула, всплеснула руками и что-то быстро начала говорить на языке, которого я не понимала. По тону я догадалась, что дама возмущается, по ленте, красовавшейся на роскошной груди — что ее обладательница какая-то придворная фифа и нотации мне читает с полным правом.

Прежде чем я открыла рот, дама подхватила меня под руку и поволокла к белоснежной, отделанной позолотой двери. Я пробовала упираться, и ботиночки скользили по натертому полу, как по льду.

Если я здесь увижу чертовы салфеточки и вазы, грохну с наслаждением пару штук.

— Я хочу говорить с моим отцом! — негромко рявкнула я, отчаявшись вклиниться в словесный ручей придворной дамы. На мгновение она заткнулась, а потом снова разразилась фонтаном на том же незнакомом языке.

Я маленькая и робкая здесь, под этими жуткими сводами. Мне страшно, я напрасно уехала из неуютного, но понятного имения князей Самойловых. Я возомнила себе невесть что, теперь я жалею. Во дворце мне придется не просто нелегко, мне с самой собой придется бороться каждый день и каждую ночь.

Я испуганная, уязвимая, меня легко поставить в тупик, а еще, как ни грустно признавать, мой разум вовсю занят обустройством гнезда, как разум любой беременной женщины. К счастью, о том, что мной в принципе несложно манипулировать, здесь не знает ни одна живая душа.

— Достаточно! — властно остановила я даму. — Довольно. И перестаньте кривляться, сударыня. Мы в стране, где принят другой язык.

Нельзя давать слабину даже в мыслях, иначе начнется истерика. Я не хочу, не хочу, не хочу, мне нужно вернуться туда, где от каждого шага эхо не разносится по всему дому и за каждым углом не прячутся соглядатаи. Пожалуйста, вместе с моими детьми усадите меня в кресло эконом-класса скоростного экспресса, и пусть улыбчивая проводница принесет круассан и бумажный стаканчик с кофе и протянет мне терминал для оплаты телефоном. Пожалуйста.

— Простите. Я очень устала с дороги. Прошу проводить меня в мои покои.

Вот это была идея на миллион, съязвила над собой я, когда обескураженная дама с поклоном чуть пропустила меня вперед. Нет, милая, так не пойдет, страдальчески усмехнулась я, пробуя ботинком сомнительный пол, и взяла даму под руку. Наплевать, можно так делать или нельзя. Беременной можно.

— Вы совершили ужасный проступок, ваш императорское высочество, — объявила она настолько внезапно, что у меня чуть ноги не разъехались, а эта змея сделала вид, что ничего не заметила. — Вы совершили ужасную глупость, когда пренебрегли советом государя остаться в имении княгини Самойловой.

А это интересно — имение княгини. То ли Алексис и его покойная супруга какие-то дальние родственники, то ли однофамильцы, то ли дама не ставит беднягу Алексиса вообще ни во что.

— Ваше нынешнее положение… — она наклонилась ко мне доверительно. — В тайне сохранить не удастся.

— В тайне? — рассмеялась я от души, и звук моего смеха эхом понесся по анфиладе. — Вы не должны знать об этом моем положении, разве не так? Но знаете, тем не менее. Как и половина дворцовой прислуги.

Дама оскорбленно заткнулась, я поняла, что свою высокопоставленную персону к «прислуге» она однозначно не относит.

— Об этом уже известно всей столице, ваше императорское высочество. Князь Минич и не скрывал связь с вами, — помолчав, произнесла она недовольно. — По крайней мере, за пределами этих стен все это только слухи и сплетни.

— Князь на свободе? — неприятно удивилась я. Мне не было до него никакого дела, но факт, что он за вооруженное нападение отделался чьим-то недовольным бухтением и кучей велеречивых извинений, а я хлебала баланду несколько дней, удручал.

— Он в тюрьме, ваше императорское высочество. Нападение на дилижанс — серьезное преступление, и мой супруг считает, что не все так просто, впрочем, я стараюсь не расспрашивать его о делах в министерстве. Но Анатолий Львович все-таки полагает, что князь о вашей связи с вами, ваше императорское высочество, лжет, поскольку слухи о вашем положении он разнес через тюремщиков. Вероятно, надеясь на снисхождение со стороны государя или же ваше, ваше императорское высочество. И кроме того, князь Минич отсутствовал в стране в то время, когда вы могли бы… вы понимаете.

Мы остановились перед дверью. Поразительно, как мало встретилось нам людей — опять парочка девушек в униформе и мужчина, прошедший мимо с бумагами и низко мне поклонившийся.

— Мне нужно встретиться с вашим мужем, сударыня, — сказала я, заглядывая в ее внимательные, чуть навыкате светлые глаза. Кто бы ни был этот таинственный Анатолий Львович, он определенно на посту своем сидит не за длинную, как у породистого пса, родословную. — Желательно как можно скорее. И можете передать ему, что он прав.

Дама нахмурилась. Я блефовала, рассчитывая, что ведомство по части пересечения границ все проверило в таком щекотливом деле.

— Князь Минич не отец моего ребенка… моих детей.

Дама шарахнулась бы от меня, если бы ей это было дозволено этикетом, но никакой этикет не помешал ей побледнеть и вздрогнуть.

— Я… извольте, я… — она смотрела на меня так умоляюще, как будто от меня зависело, жить ей сейчас или отправиться на эшафот. Впрочем, кто знает, что я сказала и какие последствия будут иметь мои слова. — Я… ничего не хочу знать об этом, ваше императорское высочество. Прошу покорнейше меня простить.

— Вам не о чем беспокоиться, — опрометчиво пообещала я. Верно, достаточно и того, что я сижу как на иголках, сплю, как йог на битом стекле, и жизнь моя похожа на муки невротика.