Глава десятая

— Не положено, — не глядя на меня, пробурчал охранник и собрался было закрыть дверь. — Не положено, барыня!

— Знаю, — скрипнула я зубами. Если я не смогу его убедить, попробую завтра с кем-то еще. Рано или поздно у меня должно получиться, ну или меня просто прибьют, чтобы не баламутила решетчатое болотце. — Послушай. Передай ему, что я хочу его видеть. Скажи, что я кое-что знаю о нападении на дилижанс.

Взгляд темных глаз моего стража мало что выражал, разве что недовольство, что я потревожила его сон.

— Так что ележанс, барыня? Все газеты об том пишут, — вяло отозвался он. — И не стукайте больше, а то в карцер посажу.

Я все равно стукнула, едва закрылась дверь — со всей злости, а потом, отвернувшись к стене, вытащила несколько самых мелких купюр. У князя Самойлова был хороший день, хорошая ночь, ему везло, а теперь он овдовел, и у меня почти нет сомнений почему. Я могла бы что-то сделать, возможно, для несчастной женщины, которая приютила меня? Да или нет? Скорее нет, чем да, но когда я вернусь…

А я не вернусь, потому что начальнику тюрьмы я не могу дать взятку — на таких должностях не сидят идиоты, он сразу смекнет, что меня стоит обыскать снизу доверху, и я лишусь всех денег. Я не вернусь, потому что никого не смогу убедить, что я императорская дочь. Месяц, два, три я точно проведу в этой камере. Если мне повезет, я не заболею, благополучно рожу малышей — а быть может, мне уже повезло, и пусть в тюрьме у меня нет свободы — а разве у Аликс она была? — но никто не станет отбирать у меня детей.

Не во время, когда сироты и без того на каждом шагу, и никому не нужны дети безымянной арестантки.

Ругая себя за излишнюю чувствительность, я доела уже заледеневший обед и дала себе слово впредь не пренебрегать собственным здоровьем. Потом, хотя меня пугнули карцером, я опять подошла к двери, долго в нее колотила и прежде, чем мне прилетело в лицо колотушкой, попросила принести мне побольше теплых одеял и нормальную подушку, а когда все тот же хмурый охранник наконец-то кивнул, я осмелела окончательно.

— Здесь же есть баня? Я беременна, мне нужно держать себя в чистоте.

— Тут тюрьма, барыня, — сообщил мне охранник таким тоном, словно я у него спросила, положены ли мне социальные выплаты, а предложить он мне может только пинок под зад. — Есть банька, так она мужицкая.

— Просто не пускайте туда пару часов мужиков? — морщась, предложила я, но вряд ли все так просто.

Охранник задумался. По газетным статьям здесь достаточное количество женщин-заключенных, а значит, я прошу не какое-то исключение, а что-то, предусмотренное местной системой исполнения наказаний. Другое дело, что это маленькая вшивая тюрьма, и, может статься, тут водят арестантов в городскую баню.

— Так вам, барыня, бабу искать потребно, — недовольно вздохнул охранник, косясь на опустевшую посуду, — а так-то вы в своем праве, да… скажу, комендантша вас сопроводит. — Я перевела дух, он прибавил: — Аккурат на прошлой неделе мылись, так что неделю вам, барыня, ждать.

Меня снова заперли, и я еле удержалась, чтобы еще раз не садануть по двери. Кормят каким-то дерьмом и баня два раза в месяц, и холод, и это еще не зима. Посуду охранник не забрал, и я опять сдержалась, чтобы не пнуть аккуратно составленные лоханочки.

Я в тюрьме, и нужно относиться к этому философски. Через неделю явится комендантша, она, если я правильно поняла, будет со мной неотлучно в бане, и не полная же эта баба дура, должна увидеть, что я вовсе не рядящаяся под барыньку аферистка. Если это заметил Пахом, то насколько наблюдательной будет женщина? Аликхоленая, и пусть я теперь командую телом по-своему, все равно сдержанность жестов, походка, осанка и все остальное по-прежнему принадлежат особе ой непростой. Заключение на мне, бесспорно, сказалось, а не сегодня завтра пожалуют вши… Хвала, кстати, тюремному начальству, как-то они избавляются от насекомых, следят, чтобы не было эпидемий, промашки, конечно, случаются, но, может, мне пофартит.

Надежда на это тоже наивная, но если я прекращу надеяться, моя жизнь превратится в ад.

День перетек в вечер, за окном стемнело, пришел Пахом, виновато поменял мне пустые тарелки на полные, зажег кривую свечу. Я смотрела на дергающийся огонек, хлебала пустые, но хотя бы горячие для разнообразия щи и слушала, как за дверью Пахом ходит туда-сюда.

Замок загремел, когда я еще не доела, и в коридоре громыхали чьи-то шаги, кто-то куда-то побежал, первой мыслью было — в тюрьме пожар, спасибо, что хоть на этот раз обо мне не забыли. Командирский голос прикрикнул на Пахома, который никак не мог справиться с замком, потом дверь распахнулась, и на пороге возникли невысокий мужчина в шинели, тощий усатый чиновник и два бледных как смерть охранника.

— Ва-ва-ва, — трясясь и клацая зубами, выговаривал мужчина в шинели. Остальные выглядели не лучше, но дымом ниоткуда не пахло, не лязгали засовы, не гремели ведра — пока живем. — Ва-ва-ва-ва.

Я облизнула ложку и кинула ее в жестяную лоханочку, которая мне заменяла нормальную тарелку.

— Ва, — простонал мужчина и всхлипнул.

— Больше я от вас ничего не добьюсь?

— Ваше императорское высочество! — чиновник опомнился первым, кланяясь, кинулся ко мне, поднял с кровати, сообразил, что я пока не настолько немощна, шарахнулся в сторону и вытянулся. — Ваше императорское высочество! Произошла чудовищная ошибка!

Не задаваясь вопросом, кто меня мог опознать, я молчала. Не то чтобы я злорадствовала, нет, но видеть покаянные перепуганные лица было приятно.

От собственного бессилия я счастлива бессилию кого-то еще.

— Я секретарь вице-губернатора Хлястиков. Коллежский асессор Хлястиков. Покорнейше прошу простить нерадение господина Козлова, начальника тюрьмы.

А губернатор тут хорош, и вице-губернатор, без сомнения, тоже. Вот два поименованных человека, чьи головы пока еще держатся на плечах: Хлястиков и Козлов отпущения. При тщательном дознании, если его кто-то сподобится провести, выяснится, что никто во мне великую княжну опознать сходу не мог, вины ничьей в том, что меня продержали в камере, по факту нет, но власти губернии перестраховались. Мой гнев обрушится на трясущихся Хлястикова и Козлова, а дальше последует и императорская кара. Что до хозяев губернии, то они, разумеется, никогда, и если бы им только сказали, они сразу!

Мораль: много лучше, чем начальником тюрьмы, быть тюремным Пахомом, у которого максимальная неприятность — наденут на голову ведро с дерьмом. Дерьмо можно вымыть и запах пройдет, а вот отрубленную башку назад уже не приставишь.

— Не заставляйте ее императорское высочество ждать, — расслышала я знакомый голос, и охранники, которых собралось уже человек десять, расступились, пропуская ко мне князя Самойлова, и я готова была поклясться, что он неподдельно убит горем. — Прошу вас, ваше высочество. Это было ошибкой.

Он не сказал при посторонних, что именно, но мы друг друга поняли без лишних слов. Я позволила князю накинуть мне на плечи мой плащ, гордо, насколько могла, вскинула голову и переступила порог камеры.

На секунду я задержалась.

— Спасибо, Пахом.

— Идем, ваше высочество, — торопил меня Алексис и жестами показывал дорогу. — Чудовищно. Все чудовищно. Сюда. Осторожно, ступенька. Чудовищно все, что произошло. И с вами, и с моей женой.

— И с князем Миничем, — в тон ему заметила я, и открылась последняя дверь, и в лицо пахнуло прелью и оттепелью. Я была на свободе, но не обольщалась. Меня пересадили в новую клетку — просторнее, свежее и без таких угрюмых рож. Возможно, там будет даже баня.

— Вы знаете, что с ним произошло? — изумился Алексис, кивая старому моему знакомому — Осипу. Кучер был тот же, а карета — другая, тяжелая, крытая, запряженная четверкой сытых лошадей.

Без сомнений, князю опять повезло в картах, как, без сомнений, ему не повезло в любви.

— Я знаю, что князя арестовали за нападение на дилижанс, — проговорила я, устроившись в карете и дождавшись, пока Алексис усядется напротив. — По странному стечению обстоятельств в этом дилижансе должна была ехать я. Я связываю это с пропавшим кольцом, но до конца не понимаю.

— Князь Минич — идеалист, романтик и идиот, ваше императорское высочество, — обронил Алексис, глядя в окно, какого черта он там, в такой темноте, хотел увидеть? — Перепугал купчиху третьей гильдии, приняв ее за вас.

Я вспомнила супругов, которые начали ругаться еще до отправления, и недоверчиво фыркнула. От этой дамы Миничу досталось так, что к Кипрееву он кинулся как к спасителю.

— В дилижансе ехали помещик Курочкин с женой, купчиха Зарядьева и ее дядя, — Алексис тоже ухмыльнулся, я подумала, что кассирша моментально перепродала билеты и мои, и надзирателя Кипреева и Парфена. Выгодная у дамочки работа, пусть и нервная. — Князь налетел, один, верхом, с пистолетом, остановил дилижанс, вопя о своих благородных намерениях, и попытался выдернуть купчиху, на что ее дядюшка просто-напросто прострелил князю ногу. Дальше вы, видимо, знаете.

Я не знала, но кивнула. Алексис Миничу польстил своей характеристикой, похищать беременную женщину в одиночку, без экипажа, сажать ее на свою лошадь или, что совсем ни в какие ворота не лезет, перекидывать через седло. Сказочный персонаж, зачем Аликс с ним связалась?

Возможно, ей не из кого было и выбирать.

— А княгиня? Известие о ее смерти… да, князь, я знаю, — я закусила губу, даже в темноте рассмотрев, как исказилось лицо Алексиса. — Я отправила к ней охранника. Он принес мне эту страшную весть.

Повисло молчание, и я слушала, как чавкают колеса в грязи, скрипят рессоры и Осип ворчит глухо на лошадей и паршивую дорогу. Князь с силой оглаживал подбородок тыльной стороной ладони и на меня не смотрел.

— Она встала из-за стола после завтрака, хотела пойти прогуляться. Сказала мне об этом, вскрикнула, схватилась за голову и упала. Я кинулся к ней, послал за доктором… — все так же глядя в сторону, проговорил Алексис. — Апоплексический удар. Я… не был хорошим мужем, ваше императорское высочество. Я не был хорошим слугой его императорскому величеству. Я не был порядочным дворянином и добрым помещиком, но если я кого-нибудь в своей жизни любил, то это была Анна. Теперь у меня ее больше нет, и все потеряло свою цену.

Он повернулся ко мне, не стесняясь льющихся слез, а я подумала, что крокодилы тоже оплакивают жертв.

— Анна была меня старше на девять лет, я женился на ней против воли семьи и под насмешки света, последний холоп был в курсе ее романа с его императорским величеством — я пренебрег. Я знал, что Анна продолжала его любить, я не боролся с этой любовью. Кольцо, ваше высочество, то кольцо, без которого брака его императорского величества с графиней Потоцкой не будет — я убежден, что Анна украла и спрятала это кольцо. С ее смертью… — он нехорошо ухмыльнулся, словно что-то обещая. — Кольцо утеряно навсегда. Потом прибежала Глафира Порфирьевна и сказала, что какой-то мужик пришел к Анне и передал, что Александра кается.

Я натянула на плечи плащ. Мне стало зябко, я осознала, как голодна — не наешься тюремной баландой, сколько ее ни хлебай, холодный воздух пробирался в экипаж и студил лицо, руки, шею, я не справлялась с охватившим ознобом и изо всех сил сжимала челюсти, чтобы зубы не стучали. Алексис то ли не обращал на меня внимания, то ли, как то предполагалось в это время, делал вид, что ничего не замечает.

— Я искуплю свою вину, ваше высочество, — добавил он, все так же смотря в пустоту потухшим взглядом. — Завтра утром я отправлю вас, куда вы скажете, в экипаже, со всеми вашими вещами, с прислугой, верну все деньги, которые его императорское величество выделил на ваше содержание… вместе с теми деньгами, что я, кхм, смог приумножить.

— А что взамен?

Он непременно что-то захочет, и мне решать, получит он вознаграждение за раскаяние или его голова покатится следом за без вины виноватыми губернатором, вице-губернатором, его секретарем и начальником тюрьмы.

Но Алексис до самого имения так и не произнес больше ни слова.