Глава девятая

В крошечной одиночной камере я встретила третий день.

В забранном толстыми решетками окошке под самым потолком глухую ночь сменяло бесцветное утро. Я вставала на нары, чтобы рассмотреть, что там, снаружи, но видела лишь кирпичную стену и краешек неба. Днем можно было услышать, как по кругу гоняют заключенных и лениво ругается с рассыльными охрана, а обо мне просто забыли.

Плащ мне оставили, но брошь отобрали сразу, на площади перед станцией.

Мне приносили скудную еду — гороховую кашу и бледный чай на завтрак, суп из костей и сомнительное овощное рагу, кашу или пустые щи на ужин. По тому, что ставили передо мной на пол, я догадывалась, какое сейчас время суток. В камере было холодно, я ежилась на нарах, кутаясь в засаленное одеяло поверх одежды. В углу воняло под жестяной крышкой отхожее ведро, косо висел проржавевший умывальник, в котором почти никогда не было воды, и я могла встать и сделать восемь шагов от окна до двери, а потом так же вернуться.

Мне постоянно хотелось вскочить, запустить чем-нибудь, да хоть ведром с нечистотами, в дверь, крикнуть, что я, черт возьми, беременна…

Я кричала, когда меня приволокли в тюрьму. Без допросов, без каких-либо следственных мероприятий. Увидев камеру, я вопила, что я замерзну и заболею, что я жду малышей, что, в конце концов, у вас должны быть минимально допустимые условия содержания заключенных, ведь должны же быть, правда?

Дверь камеры захлопнулась, а я застыла, являя собой повисшему на паутинке пауку тот самый незабываемый мем.

Мою клетку затягивал утренний сумрак, я лежала на жестком ложе, как мумия, вытянув руки и укрывшись плащом и одеялом до самого подбородка. Все началось с того, что я оказалась дочерью императора, а закончилось донельзя логично — в тюремной камере.

Я положила руки на живот — малыши спали, и я переместила ладонь выше. Меня не обыскали, к моему огромному изумлению, но потребовали показать, что у меня за пазухой, и я предъявила кошелек вместе с запиской. Кипреев брезгливо заглянул в кошелек, записку то ли не заметил, то ли она его не заинтересовала, и швырнул кошелек обратно. С не менее презрительной миной он констатировал, что я в положении, велел это куда-то записать, и все. Ни сам Кипреев, ни его холуй Парфен больше не показывались мне на глаза, и хорошо это было для меня или плохо, как знать.

Деньги остались у меня — еще одно чудо. И я решила, что, когда явится охранник с завтраком, дам ему десять империалов и попрошу купить одеяло и подушку. Пусть купит мед и чай, я буду согреваться хотя бы так, если я заболею… об этом лучше не думать.

Я ждала допросов, даже пыток, я готовилась к ним — я все равно ничего не знаю, но хоть соврать так, чтобы поверили! — но никто, кроме охраны, не появлялся. На второй день ко мне подсадили изможденную грязную женщину, и я сочла ее соглядатаем. Женщина бормотала что-то, похожее на молитвы, пряталась в углу камеры на полу, хотя я милостиво показала ей, что она может сесть на постель. Она ничего не стала ни есть, ни пить, а к вечеру ее увели, сообщив, что семья внесла за нее залог.

Женщина уходила, и по ее щекам катились крупные безмолвные слезы. Она не сказала ни слова ни мне, ни охранникам, и я отчего-то решила, что она предпочла бы и дальше прятаться в углу каменного мешка и спать на голом полу под тонкой тряпкой.

Мое одиночество скрашивали охранники. Сейчас, едва я услышала, что в замке заскрежетал ключ, я вскочила с кровати и встала посреди камеры.

— Здравствуйте, барыня, — механически, как робот, приветствовал меня охранник. — Кушать изволите.

Он был немолод, имел усталый вид, хотя работа у него не бей лежачего. Тюрьма в этом захолустье особых хлопот не доставляла, и мне казалось, что большую часть времени охрана либо чаи гоняет, либо спит.

— Почему ты называешь меня барыней? — вырвалось у меня. Охранник поднял на меня мутный, ничего не выражающий взгляд — смотрел как на дерево. — Почему ты называешь меня барыней? — упрямо повторила я. Не то чтобы я ждала от него ответа, я одурела от холода, неизвестности и четырех стен, и человеческий голос, присутствие человека рядом спасало от апокалиптических фантазий. — Из-за одежды? Меня обвиняют в воровстве. Почему никто ко мне не приходит?

Охранник, вздохнув, подошел к отхожему ведру, заглянул под крышку — вот служба у человека! — открыл дверь, вручил ведро напарнику.

— А что, барыня, не барыня разве? — внезапно ответил охранник. — Руки. Платье что, на любую прачку надеть можно. Да и статью любая купчиха неплоха. Руки.

— Что — руки? — простонала я.

— Вы, барыня, сами чаю себе ни разу не нолили, — усмехнулся он и ткнул пальцем в завтрак, стоявший сиротливо, по-тюремному, на полу. — А вон, глядите, сидите тихо-смирно. Нешто я барыню от бабы не отличу? Так баба бы буянила.

Так и я бы буянила, был бы толк. Баба настырнее или умнее, соображает, на что давить. Я могу визжать, могу реветь, могу настаивать, что я дочь императора, кончится все тем, что терпение у охраны лопнет, и они меня изобьют.

— Меня обвиняют в воровстве, — напомнила я, озадаченная его словами. Он прав. Я не обычная белоручка. Но если это отметил заспанный охранник в тюрьме, то как это проглядел Кипреев, почему объявил меня обычной воровкой, а после забыл обо мне, как забывают в автобусе совершенно не нужный при ясном небе, но взятый на всякий случай из дому зонтик. — Меня притащили сюда как воровку и… и долго я буду здесь сидеть?

Раздался стук в дверь, охранник забрал у напарника опорожненное ведро, поставил его на место. Ответа я, конечно, не получу.

— Как вас зовут? — напирала я. — Скажите, в конце концов, этому Кипрееву, что у него абсолютно нет совести. — Да ее у него и правда нет, а она ему нужна? — Скажите, что я требую встречи со следователем, что я готова во всем сознаться.

Не будут же мне иголки загонять под ногти, ведь не будут, правда? Ведь нет?

— Вы кушайте, барыня, простынет все, — равнодушно упрекнул меня охранник. — А господин надзиратель уехали еще ввечеру.

— Чт… что? — я зажмурилась. Подумала, потела лицо тыльной стороной грязной, давно не мытой руки. — Вечером — вчера?

Да он ошибся или пьян, несет чушь. Как мог Кипреев уехать, оставив в камере обвиняемую в краже у самого императора?

— Почему вчера, барыня? Да как вас привезли, так уехал. Не сразу, но опосля, как затемнело.

Он же велел придержать дилижанс! Разумеется, он не мог настаивать, чтобы его ждали несколько дней, но допускал определенную задержку в отправлении. Кипреев сунул меня в камеру, кое-как обыскал и был таков.

— Вы, барыня… — вздохнув, промолвил охранник словно бы через силу. — Али сказали бы кому, что вы здесь. Господину надзирателю-то всяко ноне нет до вас делу, когда дилижансу ограбили.

Моя рука потянулась к заранее припрятанной в рукаве ассигнации и замерла. Охранник внимательно следил за мной, но и бросал косые взгляды на дверь. Я вытащила и протянула ему деньги, молясь, чтобы он не оказался честным человеком.

— Какой дилижанс?

— А столичная, барыня, с коей вас аккурат сняли. Господин надзиратель себе сам голова, а я скажу, дали бы вы знать кому, что вы тут. Вас за брошку царскую взяли, с дилижансы сняли, и девка в кассе господину надзирателю призналась, что вы билет выпросили, стало быть, надо вам было на ту дилижансу и никакую другую. А тем днем князь ту дилижансу и остановили. Вот, барыня, я сказал, кумекайте дальше сами.

Удивительно, как деньги развязывают языки. Десять империалов хватит еще на пару минут откровений, после я буду из них пытаться собрать что-то понятное.

— По тому, что ты сказал, мне не каторга, а сразу виселица светит, — пошутила я с кривой улыбкой, а на лице охранника не было и тени насмешки, так какого черта я решила, что у меня хорошее чувство юмора? Меня уже в покойницы записали, спасибо, что хотя бы кормят. — Стой, погоди. Это господин надзиратель говорил такое? Про девку в кассе, про князя… какого князя?

— А я, барыня, его и не видал, — пожал плечами охранник. — Минин, кажись, так то мужики говорили. Сюда его не привозили, господин надзиратель с ними в столицу и укатили опосля. За казенный кошт, о как, дилижансу взяли на станции.

С ними? Не с мужиками же, с князем, скорее всего. Минин… Минич! Князь Минич! «1615 dil ma perle». Дилижанс уходил в четверть пятого. Окажись Кипреев чуть внимательней, чуть умнее, чуть… окажись он чуть более везучим — или невезучим, Минич напоролся бы на него прямо в этом дилижансе. Окажись чуть более невезучей я…

— Побледнели как, барыня, — проговорил охранник, склонив голову, и смотрел на меня так, словно ждал, что я на месте сыграю в ящик. — А доктор только в конце месяца будет. Как бы вы не померли тут.

Мое великое счастье, что Кипреев не больше чем чванливый дурак. Арестовал меня за кражу царской брошки, потом кинулся за добычей пожирнее, а после ареста князя он либо пан, либо пропал, причем последнее вернее, и это даже если меня не считать.

Все дело в пропавшем кольце графини Потоцкой, а мне нужно отсюда выбираться.

В дверь заколотили, потом донесся грубый похохатывающий голос:

— Пахом, слезай с девки! Она ж брюхатая!

— Стой, Пахом, — приказала я охраннику почти шепотом. — Ты получишь еще двадцать империалов, если известишь обо мне княгиню Самойлову. Знаешь, где ее имение? — невыносимо долго Пахом думал, а я стояла безмолвной и бездыханной статуей, пока наконец он не кивнул. — Скажи, что Александра кается. Понял? Кается перед ней.

Голова у меня не отвалится. Лишь бы он сделал то, о чем я его прошу.

— Кончай, Пахом! А то меня пусти, что, девка-то сладкая?

Ни слова не говоря, Пахом вышел, и о чем-то он говорил с напарником, а я все равно не могла ничего разобрать и опустилась на нары.

Я обхватила лицо руками и застонала. Князь Минич… он передал мне записку, об этом знала моя сестра, князь ей доверял, значит, отношения у нас были довольно близкие — у меня и сестренок, у меня и князя. И это странно, учитывая возраст моих сестер. Не Минич ли причина того, что через пару месяцев я встать без посторонней помощи не смогу?

Он наметил время — еще немного, и я пересеклась бы с ним, как и запланировано. Вмешался случай, и даже не один, и князь арестован — вполне возможно, потому что… почему? Потому что потеря кольца что-то значит. Это не просто фамильная безделушка, ее ищут, и ищут усиленно. Допустим, у кого-то кольцо найдут, и даже допустим, что у Минича оно в кармане и отыскалось. Это объясняет, почему Кипреев забыл меня в каталажке и умчался в столицу просверливать дырку для ордена.

В башке бы тебе ее просверлить.

Еда была прокисшей, но, может, мне так показалось, потому что каша не лезла в горло. Я запила ее остывшим чаем, залезла на нары с ногами. Вот так и проходит моя новая жизнь — неволя, неволя, неволя, еще раз неволя. Какая, собственно, разница, золотая клетка или холодная каменная? А разница, как ни смешно, все-таки есть.

Я выдержала еще один серый день, еще один завтрак, еще один обед и еще один ужин. Вместо Пахома мне еду приносил совсем уж немощный старикан — то ли кто-то решил, что этот сморчок девки острожной домогаться не станет, то ли Пахом с ассигнацией попался, и не видать мне ни милости княгини Самойловой, ни свободы, вообще ничего.

К обеду в мое окошко просунулся прозрачный солнечный лучик, меня перестало трясти, в столбике призрачной пыли родилось что-то похожее на несмелое чаяние, и когда дверь открылась и появился Пахом, я даже не удивилась.

— Ее сиятельство позапрошлой ночью скончалась, — негромко сообщил Пахом, наклоняясь и ставя на пол обед. — Аккурат к похоронам подоспел.

Это была моя последняя надежда. Я стояла, смотрела на пыльные Пахомовы штаны и думала, что большего уже и не увижу. Весть о смерти человека вызывала сиплую злость, могла бы, я бы завыла от бесконтрольного отчаяния. Все, что меня ждет, это забвение. Абсолютное забвение. Меня, возможно, будут искать, наверное, уже ищут, но дотянется ли ниточка розыска этого времени до провинциальной тюремной башни?

— Отчего она умерла? — прохрипела я. Мир сворачивался до единственной сияющей точки — в нее превратился солнечный лучик и исчез, скользнув по шершавой стенке.

— Чего не знаю, того не знаю, барыня, — покачал головой Пахом, но не ушел, а переминался с ноги на ногу, и я вспомнила.

— Тебе дали денег? — спросила я. Рано, рано рвать на груди платье и выть раненой волчицей. Рано, есть еще Алексис, если ему кто-нибудь не проломил башку канделябром.

— Не дали, барыня, — и взгляд Пахома был полон разочарования и при этом кристально честен. — Кому бы давать, когда такое дело? Погнали со двора, и все тут.

Ах ты пащенок! Врет, но подловить мерзавца не на чем. Последней глупостью было показывать, что у меня много денег и я в состоянии Пахома перекупить. Я скорбно махнула рукой, и охранник послушно удалился.

Моя камера погрузилась во тьму.

Нет, за окном по-прежнему был солнечный день, издевательски яркий и неуместный, а я лежала, как покойница, прижав руки к животу, и только спустя пару часов, когда до ужина оставалось всего ничего, заставила себя встать и поесть. Мне нужно питаться, я беременна. Вкусно, невкусно, полезное или нет, остывшее все еще до того, как попало ко мне на пол, неважно.

Я беременна, и мои дети родятся в тюремных стенах. У меня должен быть какой-то выход? Должен, да… Я все еще старшая дочь правящего императора. У меня даже деньги есть. Что первое, что второе — пшик, на все мои заявления отмахнутся, а деньги отберут.

На ватных ногах я дошла до двери и заколотила в нее кулаками. Никто не приходил, я не отчаивалась. У меня много времени — вечность практически. Я вынесу эту тюрьму по кирпичику.

— Чего шумишь, барыня?

Это был не Пахом, а какой-то совсем незнакомый мне охранник. Но «барыня» — это уже хорошо, значит, какое-то уважение мне положено, обхождение я как-никак заслужила.

— Мне нужно видеть начальника тюрьмы.