Глава двенадцатая

В уголках глаз дамы заблестели слезы. Здесь императорский дворец, и так просто придворная дама от меня не сбежит, уйти должна я, если во мне есть хоть капля милосердия, поэтому я кивнула ей холодно и сама открыла дверь.

Нежные краски, позолота, белая резьба, запах не то лилий, не то духов, что вернее, учитывая, что за окном снег. Пока я прогуливалась, мои вещи принесли из экипажа, но не было ни Глафиры, ни кого-либо еще из прислуги. Откуда-то доносился размеренный стук, похожий на метроном, я вспомнила про уроки, пошла на стук, взялась за ручку двери и заглянула в комнату, где прямая, как палка, мадам в темном платье стучала концом указки по столу, а мои сестры в одинаковых темных платьицах что-то писали в тетрадках. Самая младшая от усердия высунула кончик языка. Я старалась быть незаметной, но все повернулись ко мне, малышка бросила изящное серебряное перо, вскочила, взвизгнула, как совсем не подобало особе королевской крови, и, чуть не запутавшись в юбке, кинулась ко мне.

— Аликс! Моя Аликс!

Я прижала ее к себе, погладила по голове, тепло улыбнулась старшим девочкам. Те сидели, выпрямив спины, и своеволия не проявляли.

— Вернитесь за парту, Иоанна Павловна, — пропела темная дама, учтиво мне поклонившись. — Ваше императорское высочество.

— Беги, — шепнула я. — Беги, тебе надо закончить задание.

— Ты никуда больше не уедешь?

— Никуда, — я продолжала улыбаться. Хорошо бы малышка мне поверила. Они мне чужие, но это пока, и все, что я говорю им, от чистого сердца. — Я приехала к вам не для того, чтобы снова вам оставить.

Иоанна нехотя пошла к парте, я, обведя взглядом класс напоследок, закрыла дверь. За моей спиной кто-то стоял, и я шумно вдохнула воздух. Никому тут дела нет до того, что мне нравится, а что нет, и появляться прислуга будет, когда ей приказано кем-то вроде мажордома, или кто тут верховодит всем этим шалманом, а я — я буду молча это все выносить.

Две однотипные девушки, но скорее дамы, уставившись в пол, ждали моих указаний.

— Велите заложить мне экипаж. Переоденьте меня. Я немедленно отправляюсь к Анатолию Львовичу.

Из двух девиц умнее оказалась та, которая с поклоном заспешила распоряжаться насчет коляски. Вторая опоздала на долю секунды, и ей пришлось терпеть меня дальше.

— Как вас зовут?

— Екатерина Рубенина, ваше императорское высочество.

Мне показалось, что прислуга во дворце вовсе не простого происхождения. Даже если это первое впечатление и оно ошибочное, ухо нужно держать востро. Прекрасны простолюдины, как Констанция Бонасье, опасны те, кто все еще может залезть повыше.

— Кто ваш отец?

— Коллежский регистратор Рубенин, ваше императорское высочество.

Зачем мне это знать? Я рассеянно покивала и, озираясь, изображала, насколько уверенно ориентируюсь в комнатах.

Несмотря на то что покои императорских дочерей были отделены от общих залов, почти все комнаты оказались проходными. Это для того, чтобы скрыться при необходимости, вспомнила я не слишком уверенное объяснение экскурсовода на одной из государственных дач-музеев под пальмами и южным небом. Скорее всего, строить иначе не умели, а после научились извлекать выгоду из неудобств.

Мне тоже нужно извлекать выгоду из неудобств. Как бы ни раздражали меня публичное одиночество, или одинокая публичность, подобострастие, лизоблюдство и, вне всяких сомнений, отличная память у каждого человека в этом дворце. В мнимой покорности есть преимущество, думала я, пока Екатерина аккуратно меня переодевала, ловя каждый мой косой взгляд и отлично предугадывая мое настроение: никаких корсетов, никаких утяжек, в этом мне будет холодно, в этом жарко. Еще одна вещь, о которой не стоит забывать: молчание — золото. Если я вдруг решу распустить язык, должна вспомнить реакцию безымянной авторитетной дамы на мою реплику про князя Минича.

Ошибся кто-то из двоих, или доктор со сроками беременности, или Анатолий Львович, считавший, что Минича где-то носило. Но я это выясню через какой-нибудь час. Как могла дочь императора пойти на внебрачную связь, зная, что ей предстоит скорая свадьба? Да, Аликс могла быть полной дурой, но пока никто не заметил сильного изменения в моем поведении, стало быть, она действовала расчетливо, даже если и по любви.

Она не хотела замуж, какая причина, не столь и важно. Ее желания никто не спросил, в этом все дело?

— Спасибо, — кивнула я Екатерине, и она ушла так быстро, что первым желанием было заорать. Такая декларируемая неприязнь неприятна.

Вторым желанием было сдернуть на пол скатерть с вазочками, я и его переборола. Это моя часть сделки, пока я ее выполняю, я влиятельна. Похоже, что мне простят беременность, расстроенный династический брак, новую моду, если мне приспичит ее ввести, и даже брань, но предадут анафеме за то, что составляет честь любой дворянки.

Для мужчин это был карточный долг, а что у женщин, кроме того, что я уже нарушила и натворила?

Я взяла кошелек, который Екатерина любезно вытащила из моей дорожной одежды и положила на столик, и повертела его в руках. Проверила, на месте ли записка. Ее необходимо показать таинственному министру, есть шанс, что ее писал вовсе не Минич.

Открылась дверь класса, учительница диктовала девочкам задание, а может, отчитывала их за что-то, я плохо разбирала слова, мешало эхо. Подумав, я подошла к окну, приоткрыла невесомые складки занавески, посмотрела на двор, который забрасывал крупный, тяжелый снег. Беспощадно сквозило, хотя я не видела щелей. Начинало темнеть, и нужно было торопиться с визитом. Об экипаже никто не доложил, но как знать, бедняга вместе с лошадью будет мерзнуть, пока я не соизволю принести свой царский зад на обитую бархатом мягкую скамью.

Серые тени ложились на интерьер. Я сжала кошелек, подумав, что в этих хоромах нужен кот, и, подхватив оставленное Екатериной манто, чрезмерно для ее высочества широким шагом направилась к выходу. Я же помню, он должен быть где-то там.

Короткий удивленный детский крик настиг меня в изумрудной гостиной. Секунду стояла тишина, потом что-то упало, еще и еще, разбилось, и перепуганный визг заметался по перепутанным комнатам.

— Аликс! Аликс!

Господи, это кричит моя сестра.

Все, что я успела понять, пока бежала, практически изнемогая, к месту событий — переполох не вызван ни отчаянием, ни страхом неминуемой гибели. Я обеими руками ударила по двери, задела кого-то из прислуги и даже не извинилась, задыхаясь, прислонилась к стене. На сверкающем чистотой полу валялись осколки какого-то произведения гончарного искусства, статуя полуодетой дамы опасно близко стояла у края столика, сестры с удивленными лицами замерли, дама в темном выпучила глаза и прижала ладони ко рту.

— Аликс! — почему-то умоляюще прохныкала маленькая Иоанна, и в тот же момент по моему платью кто-то начал быстро карабкаться.

— Дайте мне воды, — хрипло приказала я учительнице и, наклонившись, подхватила под пузичко повисшее на мне черное пушистое тельце.

— Ваше императорское высочество, я не знаю, откуда… — принялась оправдываться дама, и вид у нее был, будто она ожидала пощечин. — Это… это…

Крохотный и перепуганный зверек, скорее всего, сбежавший от матери откуда-то с кухни.

— Это котенок, — скрипнула я на учительницу зубами. — Маленький котенок, и это не повод орать, словно сюда вломились карбонарии. Будьте любезны дать мне наконец воды, сударыня, а вы, — я повернулась к сбежавшейся прислуге, — кто-нибудь, позовите ветеринара. Пусть осмотрит малыша.

Дворцовая прислуга вряд ли была запугана, но их действия были кем-то расписаны от и до, и все, что выходило за рамки инструкций, вызывало у них оторопь. Я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не начать ругаться вслух, быстро осматривала котеныша, Мария, забавно вздернув носик, принесла мне воды из класса, Иоанна и Лиза не сводили с меня глаз, прочие хранили молчание. Потом кто-то смекнул, что может набрать себе очки, и выскользнул из помещения — я понадеялась, что пошли за ветеринаром. Должен он быть, хотя от меня проку всяко больше.

Котенок был чистенький, только немного в пыли, ясные глазки, здоровая блестящая шерстка, влажный носик, розовые слизистые, сильные лапки. Я сунулась проверить пол и получила по носу.

— Откуда ты взялся? — спросила я, вертя малыша в руках, и загадочно посмотрела на застывших в предвкушении сестер. — Да, мы можем его оставить.

— Ваше императорское высочество!..

— Это просто котенок, сударыня, — прервала я учительницу и вручила малыша Марии. — Даже если он разобьет еще пару ваз, мир не перевернется.

Да даже если и перевернется, стоит взглянуть на полные счастья лица маленьких великих княжон, и черт с ним, с этим миром. Отец занят чем угодно, только не дочерьми, старшая сестра… со мной еще разбираться и разбираться, где-то метет пол подолом будущая мачеха, у учительницы такой милый нрав, что по ней плачет исправительно-трудовая колония.

— Он останется, если этого захотят мои сестры, — веско бросила я. Учительница нахмурилась, поджала губы, но спорить не стала, возможно, пока. — Дождитесь ветеринара, покормите малыша, но не молоком и не рыбой, кошки едят мясо. Устройте ему место, уберите все, что он может свалить, и осколки выметите отсюда.

Прислуга заволновалась, пропуская кого-то, я повернула голову, встретилась взглядом с благообразным старичком, который учтиво мне поклонился.

— Это котенок, я разрешила его оставить и дала распоряжения, — быстро пояснила я, пока старикан не приступил к расспросам. К его чести, он еще раз понятливо кивнул.

— А как мы его назовем? — громко спросила Иоанна.

— Иоанна Павловна! — шикнула на нее учительница, я записала себе на будущее — прочитать ей мораль. Великая княжна или нет, но Иоанна всего лишь ребенок, непосредственный, любопытный, открытый миру, и лепить из нее светскую даму с детских лет я не позволю.

Как назвать кота, который взялся ниоткуда, стоило мне подумать о коте?

— Мистика? — предложила я и отметила, как восхищенно блеснули глаза всех девочек, и этим блеском ограничилась вся радость. Господи, ни крика, ни визга, этим малышкам весь мир ограничили хрустящей казенщиной, и плевать, что она спустя сотню лет станет музейной ценностью, — Мы назовем ее Мистика. Я скоро вернусь, ветеринара не отпускайте до моего возвращения.

Дворцовая челядь, среди которой я заметила не только прислугу, но и вполне дам, почтительно расступалась, давая мне дорогу. В основном смотрели на мой живот, и я вспомнила, что попрала все возможные устои и скрепы, более того, бравирую этим. В зале я отловила спешащую пожилую женщину с подносом, вынудила ее оставить поручение и проводить меня до коляски и пришла к выводу, что на данный момент никого главнее меня во всем дворце нет. Или, возможно, моя мачеха, что бы она себе ни придумывала, сидит тут на птичьих правах.

Небо серело, все еще шел крупный мокрый снег, я закуталась в манто, хотя экипаж был воистину царский — теплый, на рессорах, почти бесшумный. Улицы затягивало городским туманом, зимним, влажным, волшебным, я прислонилась виском к холодному окошку, закрыла глаза, положила руки на живот. Дети спят, а мне стоило бы поесть, как бы я ни чувствовала себя паршиво морально, забывать, что я беременна, нельзя. Нужно найти хорошего врача — не придворного, а знающего, нужно создать себе комфортную среду, нужно поговорить с императором… с отцом. С человеком, который знает меня куда лучше, чем я сама.

Министерство или какое другое ведомство находилось от дворца недалеко, насколько я могла понять, мы всего лишь проехали вдоль бесконечной светлой стены, пересекли перекресток и заехали под козырек. Меня со всем уважением выпустили, открыли передо мной двери, и я едва не расхохоталась. Какую-то неделю назад я торчала в тюремной камере, где никто не расшаркивался, и, надо сказать, в тюрьме я ощущала себя свободней.

— Ваше императорское высочество? — ко мне подошел молодой офицер в красивом ярко-синем мундире, но после встречи с Кипреевым я восторга от общения с властями не испытывала. — Чем могу служить вашему императорскому высочеству?

— Проводите меня к Анатолию Львовичу.

По лицу офицера скользнула тень сомнения и растерянности, и я приготовилась демонстрировать полное безразличие ко всем его аргументам, почему моей встрече с господином министром не быть. Но офицер поклонился, выжидательно смотрел на меня пару секунд, пока я не сообразила, что мне следует идти впереди.

— Проводите меня, — повторила я, подавляя раздражение. Может, оно вызвано гормонами, может, голодом, который я не замечаю, или усталостью. Мне наплевать. — Я в положении, вас никто не отправит на эшафот, если я обопрусь на вашу руку!

Я не стала глазеть по сторонам, мне хватило, что офицер подчинился, хотя и побледнел. Может, я поспешила с эшафотом, но что-то вроде выговора он схлопочет, если я не замолвлю за него слово перед министром.

Безупречная чистота, словно это не присутственное место, а чей-то закрытый особняк. На улице истинная срань, а ковры как только из чистки, и перила сияют, как дембельские сапоги. Я приподняла юбку, чтобы было удобнее подниматься, кто-то из моих малышей проснулся и толкнулся, я против воли заулыбалась.

— Вы пришли увидеться с моим братом, ваше императорское высочество? — разобрала я шепот прямо над ухом и вздрогнула.