Глава тринадцатая

Я остановилась и сдержанно оглянулась по сторонам. В самом низу лестницы старичок с седенькими вихрами увлеченно болтал с пузатым офицером, но оба были слишком далеко. Расспрашивать я могла без опаски, что нас подслушают.

— Простите? — спросила я офицера, только сейчас удосужившись его рассмотреть. Лет тридцати, темные вьющиеся волосы, выправка петушиная, вряд ли на что-то способен в бою.

— Столица полнится слухами, ваше императорское высочество, — деликатно отозвался офицер. — Я смею предположить, что ваш визит сюда вызан… желанием увидеться с моим братом.

В положении императорской дочери есть несомненный плюс. Я ни перед кем не обязана отчитываться.

Оставив офицера на лестнице, потому что никуда этот павлин не денется и сопроводит меня, куда велено, я начала подниматься. По поведению малышей было похоже, что, даже если князь Минич их отец и именно Минича и имел в виду мой провожатый, встречаться с ним мне не стоит. Дети против, и было в этом что-то от фатализма. Человек, который хотел мне сообщить нечто важное, сообщил бы без экивоков — возможность была. Начал устраивать великосветские игры, стало было, ему важно не просветить, а просиять.

Кто-то из близняшек меня так лягнул, что я не удержалась и охнула, а затем шумно перевела дух. Офицер буквально взлетел вверх по лестнице, побледнев, я с усмешкой пресекла его порыв сделать что-то полезное — не столько для меня, сколько для его карьеры.

— Дети, — пояснила я, и у бедняги челюсть дернулась. — На этом сроке они уже весьма активны. То ли еще будет, когда они родятся.

И если мне не изменяла память, то в эту эпоху даже намекать на беременность было верхом дурного тона.

— Лучшее время, которое только может быть у женщины. Беременность и рождение малышей.

Губы офицера нервно затряслись. «Ее императорское высочество выжила из ума», — прочитала я на белом от ужаса челе и пожала плечами. Ты еще, парень, не знаешь, насколько нормально упоминать тот период, который практически гарантированно сигнализирует, что беременность не наступила.

Нужный мне кабинет скрывался за плотно закрытыми дверями, и еле слышно доносились голоса. Караульный застыл столбом, может, он и хотел бы что-то расслышать, но тайны свои министр охранял хорошо. По чистейшей, мягкой и безусловно дорогой ковровой дорожке я подошла и без всяких стеснений постучала, а затем потянула на себя дверь.

— Анатолий Львович? — окликнула я, пытаясь угадать, кто из двух вельмож мне нужен. Статный мужчина с бакенбардами и седой уставший усач оба тянули на супруга увешанной придворными регалиями дамы.

— Ваше императорское высочество! — одновременно проговорили оба, потом седой повернулся к собеседнику и покачал головой: — Сергей Дмитриевич, договорим позже.

— Всегда в вашем распоряжении, князь, — мужчина с бакенбардами бросил на меня короткий испытующий взгляд, — ваше императорское высочество, — и ушел. Я попыталась прикинуть, кто он такой, и выходило — какой-то подчиненный Анатолию Львовичу полицейский или воинский чин, знатный, опытный, и если и любопытный, то достаточно разумный, чтобы не спрашивать, как ершистый курчонок на лестнице, все интересное в лоб.

Ай да я, ай да миссис Холмс.

Князь любезно принял у меня манто, бросил его на прекрасный кожаный диван, заботливо подвинул мне кресло, и когда я уже собиралась умоститься, внезапно взял меня за руку, снова покачал головой и вдруг обнял.

— Сашенька, милое вы мое дитя…

В его голосе слышалось столько боли и облегчения, что я от неожиданности замерла. Как реагировать, я не знала. От князя пахло дорогим табаком и одеколоном, а обнимал он меня так, как, наверное, никогда не обнимал Аликс ее августейший отец, и в объятиях, интонации и словах не было ничего, кроме отцовского же беспокойства. Настолько, что я подумала, не открылась ли мне случайно еще одна тайна — тайна рождения старшей дочери императора.

— Милая вы моя девочка! — продолжал князь, гладя меня по голове. О моих крамольных мыслях он, конечно, и не догадывался. — Что же вы натворили?

— Я? — робко пискнула я. Понятия не имею, возможно, ты мне расскажешь? Кто ты вообще такой, что обнимаешь императорскую дочь, пусть не прилюдно, и называешь ее уменьшительно-ласкательным именем? И если я опять проявила чудеса дедукции, то, умоляю, молчи. С меня открытий довольно.

— Садитесь, дитя, стоять вам сложно… — он выпустил меня, подвел к креслу и дождался, пока я сяду. — Я помню, как сложно было Анастасии… а ведь она носила одного ребенка. Доктор Нильссон сообщил, что вы ждете двойню?

Я кивнула. Хорошо, если Нильссон только министрам это сообщил, но надеяться на это наивно. На нашем языке доктор изъясняется так, что слушать его отважится только глухой, но зато его родной язык тут в почете. Интересно, на сколько хватит местного общества чесать о меня языки — на месяц, два, три, на год, на пару лет, или скоро они переключатся на другую оскандалившуюся селебрити?

— Знаете, Сашенька… — князь подвинул себе кресло, сел напротив меня, и я убедилась, что он действительно очень устал. Держался он из последних сил, и я, возможно, была тому одной из причин. — Анастасия Леонидовна с вами всегда была невыносимо строга, такая уж она женщина, и, полагаю, она долго будет отказываться, находя сотни отговорок… но если вы попросите ее быть восприемницей ваших детей, это придаст ей сил.

Я опять кивнула, полагая, что он говорит о своей жене, о той самой даме с придворной лентой. Но я молчала, не зная, с чего начать разговор, поскольку министр выиграл этот раунд, когда я не успела даже войти. Он мне родственник, причем близкий?

— Вы пришли открыться, дитя?

Я глупо пялилась на его скромный, но явно значимый орден. С моей точки зрения выходило, что князь слегка потек крышей, но я понимала, что дело обстоит с точностью до наоборот, и если я ляпну что-нибудь невпопад, то отправлюсь прямо отсюда в местную дурку. Не то чтобы мне было комфортно во дворце, но о методах лечения душевнобольных в это время я читала. Одно неверное слово, и тюрьма господина Козлова покажется мне люксовым курортом. В тюрьме был не мед, но, по крайней мере, меня не били током, не связывали, не морили голодом и только грозились отправить в карцер.

— Вам видится все предательством, Саша, я понимаю. Это была дурная идея, возможно, со стороны его императорского величества — предлагать мне пост министра внутренних дел, когда я ваш восприемник, Сашенька. Но кто же знал? — он грустно и в то же время тепло мне улыбнулся. — Все, что вы мне откроете как отцу, который всегда защитит вас перед высшими силами, останется между нами. Даже, — он помрачнел, — если это повредит кому угодно, кроме вас.

Он мой крестный отец или кто-то вроде, дошло до меня наконец, но не то чтобы мне стало от этого легче. Старикан может мягко стелить, я и сама так умела, на таких должностях не сидят дурачки, как бы ни думалось обывателям.

— Минич, — сказала я первое, что пришло в голову, — решил, что я пришла увидеться с его братом. Это так, он здесь?

— Поручик Минич? — нахмурившись, уточнил князь. Я порадовалась, что угадала и хоть немного, но кажусь в курсе событий. Я даже состроила озабоченное лицо. — Да, князь Минич здесь, и обвинение его серьезное, Саша. Вооруженное нападение на дилижанс — проступок тяжелый, пусть не было ни ограбления, ни даже его попытки. Это не считая прочего… Вы пришли увидеться с ним?

И да и нет. Похоже, что разговор с восприемником мне будет полезней, чем с арестантом.

— Ответьте мне, Сашенька, это правда? Правда, что вы… понесли от него?

Слова бедняге дались с огромным трудом.

— Вы сами считаете, что это не так, Анатолий Львович, — легко улыбнулась я, а князь засмеялся.

— Давно ли я стал вам «Анатолий Львович», дитя? — он коснулся моей руки, погладил запястье. — Что бы вы ни сделали, что бы с вами ни случилось, я ваш отец… может, больше, чем его императорское величество.

Даже так, значит, мне стоит быть втройне осторожней. Получить бы еще ответ, как правильно обращаться к этому мастеру над интригами. Но, на мою удачу, князь вернулся к насущным делам.

— По моим расчетам князь набивает себе цену, Саша. И ждет, что вы подтвердите его слова. Это меня беспокоит больше, чем что бы то ни было, — он вздохнул, откинулся на спинку кресла и чуть прикрыл глаза. — Возможно, он рассчитывал на что-то иное, знать бы на что, но я допросил доктора Нильссона, поговорил с другими докторами. Вы ждете двойню, и если не сильно вдаваться в подсчеты, которые мы вместе с докторами провели, зачали вы тогда, когда Минич отсутствовал в империи, и это установлено. Сашенька, милая, ваше имя не прозвучит в связи с этим делом, но скажите: мы ошибаемся? Я ошибаюсь?

Гормоны сотворили со мной злую шутку, я находила себе проблемы на пустом месте, но разум при мне остался тот же, какой был там, где можно звонить по мобильному телефону, сидя на заднем сиденье беспилотного такси. Я понимала опасения князя: Аликс связалась, быть может, с заговорщиками, непонятно зачем согласилась подтвердить, кто отец ее детей, но оба, и Аликс, и Минич, по юности и незнанию просчитались со сроками. Какого черта Миничу нужно было нападать на экипаж, зачем он прислал мне записку, куда вообще ведет эта ниточка, на какой эшафот, казнят ли тут императорских дочерей за государственную измену?

— Я не помню, — честно призналась я, и пока князь не заподозрил меня во лжи, на которую способен пятилетний ребенок, поторопилась объяснить: — Я… я ударилась во время крушения. Многое пропало из памяти. Я помню… сестер, отца, помню лица, но не всегда помню имена. Я даже забыла Анастасию… Леонидовну.

— Однако Юрия Минича ты узнала, — упрекнул меня князь, я прикусила язык. Более чем достойный соперник, черт возьми, министр внутренних дел — не Алексис, то ли честный вдовец, то ли убийца. — Саша, возможно ли забыть, с кем ты была настолько близка?

Князь смотрел на меня так двусмысленно, что я притворилась, что мне стыдно, и не так важно уже, как он это себе объяснит. Звучало, будто я принимала в своем будуаре полдворца и совершенно запуталась в визитерах. Может, так и было, и, может, всех гостей Потоцкая и называла как знающих о моем положении.

— Княжна Нина, — вспомнил князь, будто прочитав мои мысли, и выпрямился, — знала, определенно. Как вовремя для кого-то случилась ее кончина. Но, — он поднялся, выдержал театральную паузу, стоял ко мне какое-то время спиной, потом обернулся.

Я пожалела, что всегда относилась к практикам медитаций с издевкой. Очистить разум прямо сейчас мне бы не помешало, не нравится мне этот милый старик.

— Кое-что из того, что ей было известно, мне выяснить удалось. Я не смогу это использовать как доказательство против Минича, разумеется, но все еще смею надеяться, что вы будете со мной честны, Саша.

Только не говори, черт тебя раздери, что ты можешь допрашивать мертвых.

Князь подергал шеей в жестком воротничке, болезненно поморщился, и я подумала, что не неудобство одежды тому причиной. Множество недугов, в мое время обыденных, с которыми прекрасно был знаком любой малоопытный терапевт, в эту эпоху звучали приговором. Пусть не медленная мучительная смерть, но боль, к которой не то чтобы привыкали — относились как к неизбежному. И тогда он отлично держится для того, чьи дни сочтены.

Почувствовала ли я хоть какой-то упрек собственной совести? Вряд ли, страх неизвестного был сильнее.

— Поймите… постарайтесь понять меня правильно, Сашенька, — произнес князь надтреснуто, и я не знала, к чему быть готовой. — Княгиня Марфа Евгеньевна была для Нины… да, она суровый и жесткий человек, даже жестокий. Сложно было бы ожидать иного, учитывая нрав ее отца и его отношение к людям. — Он сделал многозначительную паузу, я смекнула, что «люди» — крепостные. — Нина… все, что вы доверяли ей, милая, она рассказывала матери. Не осуждайте ее. Быть приближенным к императорской семье, быть посвященным в ваши тайны непросто.

Я наматывала на палец выбившийся из прически локон. И хорошо и плохо, что доверенная княжна оказалась маминой дочкой и растрепала все мои — Александры — тайны. Хорошо, потому что я вообще ничего не знаю. Плохо, потому что Нина могла быть необъективна, могла наврать, приукрасить, оговорить, в конце концов, любого. И меня тоже.

Плохо, что князь заранее оправдывает и Нину, и ее мать в моих глазах. И, разумеется, абсолютно напрасно.

— И что рассказала Марфа Евгеньевна?

— Нина просила у нее совета, — пожал плечами князь. — Княгиня дала ей лучший совет, какой только могла дать мать своей дочери, наперснице великой княжны. Не вмешиваться в дела сильных мира сего, не принимать ничью сторону и никогда, никогда не спрашивать ни у кого, что они обо всем этом думают.

Я выпустила локон. Похоже, княжна поняла совет матери верно: держать язык за зубами.

— Но все, что было до, Саша, — поморщился князь и поднялся, — все, что княжна Нина знала до этой беседы с матерью, знала и княгиня. Скрывать от меня Марфа Евгеньевна ничего не стала — мне хочется так думать, а там — не знаю. Вы встречались с кем-то тайком, и это был не князь Минич, в это время его не было в стране. Нина прикрывала ваши отлучки, и, конечно, ее угнетала необходимость лгать государю в глаза.

Черт с ним, с Миничем как с отцом моих детей. Куда больше меня тревожила записка, которую Минич передал мне через мою маленькую сестру. Могу ли я верить человеку, который мне как второй отец? В любом случае не настолько, чтобы вмешивать в это Лизу.

Если Лиза была в курсе моих отношений с Миничем, а его планы простираются дальше, чем жениться на императорской дочери, то ни одна живая душа не узнает, что Минич доверял моей сестре. Княжна Нина если и знала, то, хвала ее мудрой матушке, не проговорится уже никому.

Кто бы сказал мне, что я буду радоваться чьей-то смерти? Я больше всего боялась, что Минич играет в запретные игры. Он мог втравить в это ладно меня — мою маленькую сестру. Государственная измена. За подобное один самодержец родному сыну наделал дырок в башке.

— Князь в тюрьме? — уточнила я сухо, и князь — черт бы побрал этих титулованных интриганов! — так же скупо кивнул. — Я хочу его видеть.

Я справлюсь, не могу не справиться. Мне не двадцать лет, я не наивная девочка из дворца. Князь посуровел, что значило — сейчас он примется мне мешать.

— Я не могу позволить вам говорить с арестантом, — отрезал он и, осмотрев меня с подозрением, поинтересовался: — Вы голодны?

— Да, — не стала я отрицать очевидное. Не то чтобы мне безумно хотелось есть, а когда еды вдосталь, о ней денно и нощно не думаешь, но еда терпит. — Мне нужно увидеть Минича и как можно скорее. У меня есть сомнения, что и княжна Нина, и княгиня Марфа Евгеньевна, и сам Минич были с вами до конца откровенны… отец.

Изображать озабоченность и теплоту у меня выходило скверно. Я нервничала, князь это видел, и кто знает, что он считал — возможно, у него оснований верить мне было еще меньше, чем главному подозреваемому по этому делу.

— Минич передал тебе записку, — не сводя с меня взгляд, объявил князь, и у меня сердце оборвалось. — В ней он указал дилижанс, и ты должна была ехать на этом дилижансе. Если бы не вмешательство этого параноика, как его, мечтающего о службе в столице…

— Князь Алексис Самойлов, — перебила я с нескрываемым облегчением, хотя послушать мнение министра внутренних дел о Кипрееве и узнать о его дальнейшей судьбе мне хотелось. — Я не получала никакой записки. Я не планировала садиться ни в какой дилижанс. Спросите у князя Самойлова, он подтвердит, что я всего лишь хотела вернуться в столицу. Он встретил меня, когда вернулся с кутежа, а я пешком собиралась идти до ближайшей деревни. Мы немного обсудили… — не стоит затрагивать несостоявшийся брак императора и пропавшее кольцо, — …наши скорбные дела, и Алексис дал мне подводу. Все прочее совпадение, не больше. Если бы мы не пересеклись с Алексисом, я не успела бы на дилижанс. Случайность. Совершенная случайность.

Я говорила, а князь кивал, и лицо его было непроницаемо и спокойно. Вот он, министр внутренних дел, и сколько таких чистосердечных признаний он выслушал от особ, немногим мне уступающим по положению и знатности? Он успел опросить Алексиса? Вряд ли это возможно, хотя если кто-то скакал, загоняя перекладных лошадей, то мог к этому времени обернуться.

— Мы вернемся к этому разговору, Саша, — помедлив, сказал князь, как мне померещилось, даже сквозь зубы. Плохой знак, очень плохой, похоже, что для меня пытка неопределенностью скоро не кончится. — Ты хочешь увидеться с Миничем. Что же, его сюда приведут.