Глава четырнадцатая

Дело, в отличие от сказки, делалось неторопливо. Князь вышел в соседнюю комнату и вызвал кого-то с густым басом, некоторое время они беседовали, потом мне принесли поесть, и я выпендриваться не стала.

Аристократия пировала во все времена, размышляла я, совсем неаристократично обсасывая перепелиную ножку. Чума, любовь, пожар, любые беды, забудут ли они о главном деле? Передо мной были соусники, ароматные приправы, овощи, приготовленные на пару, мясные салатики, лимонад в графине — все это на серебряном блюде, на тончайшей посуде. Я ела и думала, хоть и наивно: а что народ?

Одинокие вдовы, осиротевшие старики, крестьяне, попавшие в засуху, или погорельцы, и не все они были лодырями. Для того чтобы начать что-то делать, человеку часто нужна удочка. Можно вместо удочки дать леща, и есть шанс, что человек встанет и сам найдет себе удочку, но не сподвигнет ли его это поначалу на откровенный криминал?

Люди быстро привыкают страдать, а если это дает плоды, то потом черта с два их отучишь от слез, выпрашивания пощады, милостыни и всего, что валится почти что с неба. Мало кто падает, поднимается и начинает с начала. Большинству попадаются сердоболы, и вот тогда даже из рыбы приходится вынимать кости, прежде чем подать несчастному на обед. Иначе тебя же и обвинят — и, кстати, в мое просвещенное время можно было хоть десятерых детей от кого угодно родить без всякого брака, но попробуй не проявить публичное милосердие! Не выйдет ли, что я благими намерениями устелю дорогу прямиком в преисподнюю?

Пока благими намерениями я забивала назойливые мысли о том, что мне предстояло. Перепелка превратилась в набор хрупких косточек, лимонад я пить поостереглась, соусы и пряности употреблять тоже, зато с удовольствием съела спаржу и сладкий картофель. Дети щекотались в животе, и я опять начала думать, какой у меня срок и как дурочка Аликс ошиблась в своих дурацких интригах.

Знала ли Нина, куда я пропадала, или Аликс осторожничала, догадываясь, что старой княгине становятся известны все ее сокровенные мысли и желания? Есть ли кто-то, кто мог доносить все важное тому же министру? Если этот кто-то и есть, то как мне опередить моего восприемника?

За окном стемнело, разыгралась непогода, мокрый снег смачно плевался в окна. Я прохаживалась по кабинету, рассматривая на стенах вельмож с презрительно поджатыми губами. Вот эта кавалерственная дама весьма дружелюбна, у гражданина в папахе бравый вид, остальные выглядят как члены товарищеского суда. Идите к черту, знаете ли, господа, вместе со всеми вашими заслугами, кривить еще в мой адрес они будут рожи.

Бесшумно открылась дверь, и статный парень в мундире, приложив руку к груди, с поклоном пригласил меня пройти в смежную комнату — не в ту, куда ушел министр, просто я не разглядела среди панелей еще одну неприметную дверь. Неотвратимого не избежать, и я разглядывала диванчики и кресла с голубой обивкой, располагающий к доверительной беседе круглый столик, фарфоровые вазы, в углу на тумбочке патефон. Офицер подвинул мне стул и вышел.

Дверь, которую в стене традиционно было не видно, и это опять же была другая дверь, не та, через какую я вошла, распахнулась почти сразу же и закрылась, запустив прихрамывающего парня в белой рубахе и гусарском ментике. Парень был гладко выбрит, сверкал в довольно ярком для этого времени электрическом свете начищенными сапогами, и я усомнилась бы, что это и есть князь Минич, если бы он не был как две капли воды похож на того, кто встретился мне на лестнице.

— Ваше императорское высочество! — побледнев, выдохнул Минич. Я поставила бы пару десятков тысяч рублей на то, что он был не в курсе, с кем ему предстоит говорить, и сейчас с удовольствием удрал бы обратно в камеру. Но, очевидно, министр не так просто вынудил меня ждать — приводил сидельца в достойный вид, — и отсидеться в каталажке после стольких вложенных в него усилий Миничу никто бы не позволил.

А комната не проста, решила я, и, пока Минич очухивался, я поднялась, прошла к патефону и с первого раза смогла его завести. Так-то, милый мой восприемник, я тоже знаю про эти штучки.

— Нас не услышат, князь, — холодно молвила я, указывая ему на стул. Так себе техника переговоров, но пусть сидит, он будет чувствовать себя неуютно. — Садитесь, князь. Я не прошу, я вам приказываю. Вы ранены, вам трудно стоять.

Я надвигалась на него, выставив вперед живот. Уже прекрасный, но недостаточный, чтобы я возгордилась окончательно. Князь, сдавшись, сел и что-то пробормотал.

— Простите? — прищурилась я.

— Мне нет прощения, — проговорил Минич, поднимая на меня ясные, невинные глаза конченого романтика. — Я не знал, я даже не мог предположить, что все окажется напрасно, ваше императорское высочество. Я не знал, что вас не будет в том дилижансе.

Отлично.

— Не бормочите себе под нос, вы не в гимназии, — поморщилась я. Хорошую мину при плохой игре я делать за столько лет научилась. — Нас не слышат. Из ваших уст по всей столице гуляет слух о моем положении.

Я готова была поклясться, что он растерян.

— Я сделал все, как мы оговаривали, ваше императорское высочество.

Допустим, и зачем Аликс было нужно подложное отцовство?

— Окажите любезность, князь, напомните, чего ради нужен был этот слух?

Должна же я пользоваться привилегиями, о которых никого не просила. Минич загнан в угол и не может мне возразить, а я бы выпустила его, пошел он к черту, да пусть вообще проваливает хоть куда, но мне сперва необходимо узнать, какую интригу решила закрутить шальная девчонка. Вот уж воистину — омут тих, черти отбитые.

Не для того же, чтобы выйти за него замуж? Для того чтобы не выходить замуж за другого? Но князь молчал, пока бравурный марш не доиграл, я вернулась к патефону, пустила пластинку снова.

— Так что же, князь, зачем потребовался слух о вашем отцовстве и почему я вами недовольна?

— Вы не сказали, ваше императорское высочество, — наконец выдавил Минич. — Настаивать я не посмел.

Выходит, Аликс использовала его втемную? Она могла, она не просит, она приказывает, и это даже очень умно. Тот, кто не знает о причинах, не может ничего рассказать.

— Вы передали записку. Ту самую, про дилижанс, тот, на который вы напали. — Вот оно. Мне стоило подумать об этом раньше. — В записке не было даты, только время. Как вы могли быть уверены, в каком именно дилижансе я окажусь?

Кто из нас ведет партию? Мы с Миничем игроки или пешки? В конце концов, возможно, я тоже плясала под чью-то дудку, и этот кто-то хотя бы жив? Княжна Нина, княгиня Самойлова, если предположить, что всех кукловодов убирают одного за другим…

Бред. Анна Самойлова была с нами в одном вагоне, но она не могла пробраться через щель, через которую я с трудом пролезла. Если только она не прикончила Нину еще до крушения, причем на моих глазах. Снова бред.

— Жемчужина, — последовал растерянный ответ. В глазах Минича плескалась паника. Бедняга что-то подозревал, но вряд ли то, что Аликс больше не Аликс. Куда вероятнее он считал, что ее императорское высочество своей невинной болтовней сейчас подводит его под высшую меру, а он понятия не имеет почему.

— Какая, к чер… — начала было я, хорошо, что от злости слишком тихо, и Минич не расслышал мои слова. — Жемчужина? — повторила я громче, хмуря лоб. «Ma perle», похоже, «жемчужина», так это какой-то шифр, не юношеский неумелый флирт?

— В записке вам должны были сообщить про Жемчужину! — от отчаяния Минич подскочил на ноги, скривился от боли в ноге и под моим ледяным взглядом сел. — Это лошадь, ваше императорское высочество.

Ты совсем дурак? Какая, к пням, лошадь?

— Князь, — сказала я ласково, как человеку, в умственных способностях которого не уверена, — вы полагаете, я интересовалась кличкой лошади? Что мне еще нужно было узнать — состав ванькиной семьи? И что значит — должны были сообщить, разве не вы писали записку?

Губы Минича дрогнули, словно он собирался разреветься. Вполне возможно, так и было, мальчишка втянут в какую-то дерьмовую игру, и чем его соблазнили — близостью ко двору, возможным браком с Аликс — она ведь могла такое предполагать. Деньгами, должностью, чего этому юнцу не хватало, кроме мозгов в голове?

— Княгиня… Анна Самойлова, — решился Минич и поднял голову, глядя на меня в упор. Я облизала губы, поиграла бровями, как британский киноактер, потому что мне необходимо было сдержаться, не заорать и не швырнуть что-нибудь в кого-нибудь. Вот эту вазочку расколошматить о голову моего визави, а потом рассказывать местным душеведам, что такое беременность.

Минича арестовали до того, как Анна Самойлова умерла. Он мог не знать о ее смерти.

— Княгиня Самойлова написала записку от вашего имени? — всплеснула руками я. Оконное стекло, за которым стояла глухая тьма, отражало меня — стройную, с горделивой осанкой, в роскошном платье, личико простовато, я бы сказала — крестьянское, но при моем титуле это мелочь, а может, особое очарование. — Вы сообщили княгине, какую дату и время написать, верно, князь?

Минич кивал на каждое мое слово с облегчением, а я смотрела сквозь него и думала, что высшие силы в этом мире, без сомнения, справедливы.

Княгиня Самойлова была на связи с Миничем — возможно, не только с ним. Она написала записку, указав дату и лошадь — господи, лошадь! Если все заговорщики времен плаща и шпаги были такого уровня, неудивительно, что их вешали на потеху толпе десятками. Я в двенадцать лет хохотала над нелепыми свиданиями Анны Австрийской и Бэкингема — простите, мсье Дюма, мое высокомерие дилетанта, я недалекое дитя прогресса, а вы — знаток.

Княгиня Самойлова, которой я так сочувствовала, о преждевременной кончине которой искренне горевала, у которой — черт, да! Тысячу раз да! — были причины участвовать в этом фарсе, — если бы она не скончалась, я бы самолично сейчас оторвала ей башку. Эта дрянь посмела втравить в свои интрижки ребенка, мою младшую сестру. Боже, нет, музыка, закончилась музыка!

— Вы укоряете себя, князь, за малодушие? — спросила я, не поворачиваясь, но следя за отражением Минича в стекле. Он, воспользовавшись тем, что я отвернулась к патефону, обхватил голову руками и изображал не то отчаяние, не то раскаяние. — Вините себя, что сда… назвали княгиню? Полно. Я это прекрасно знала и без вас, мне были важны границы вашей откровенности.

Я резко повернулась, не давая ему опомниться. Да, силы неравны — дочь императора, взрослая женщина, умеющая справляться с собой и другими, расставившая приоритеты для себя, плюющая на многие правила и условности. И парнишка, уже попрощавшийся с головой, а если он хочет ее сохранить, вертеться ему ужом на сковородке.

— Вы мне расскажете все от и до, князь, быть может, какой-то детали я не знаю. И я обещаю вам, даю слово, что избавлю вам от петли.

Он купится или нет? Дворянская честь, дворянское слово, классики мировой литературы, я рассчитываю на вас, на то, что вы и тут не приврали, что лучше быть мертвым, чем бесчестным.

— Я мало знаю, ваше императорское высочество. Вы хотите, чтобы я назвал имена? Анна Самойлова хотела расстроить брак его императорского величества. Не знаю, каким образом, это ваши слова. Я должен был встретиться с вами, забрать вас из дилижанса.

Он очень хотел себя спасти, и он мне верил. Но Минич говорил, а я увязала. Никто не мог предугадать, что поезд потерпит крушение. Анна Самойлова могла сколько угодно твердить, что брака Потоцкой с моим отцом не будет, она могла повторять это мне, поскольку Аликс совсем не горела желанием видеть графиню на троне. Пока Аликс лежала в горячке, пока все искали пропавшее кольцо, без которого, по словам Алексиса Самойлова, браку самодержца не бывать, — Анна и Минич о чем-то договорились. Это что-то Анна и Аликс в деталях обсудили еще до того, как настоящей Аликс не стало.

Ни словом, ни делом, ни даже намеком Анна Самойлова не дала мне понять, что я не то что одна из участниц заговора клинических идиотов — вообще хоть о чем-то знаю. Она боялась, что в ее собственном доме будут уши — любого холопа могли за время поисков кольца подкупить. Могли и, конечно, подкупили.

— Я приму участие в вашей судьбе, князь, — свеликодушничала я и догадалась, но слишком поздно, что Минич сказал мне то, в чем либо уже успел признаться на допросе, либо обозначил, что именно намерен экзекуторам говорить.

Пусть обвиняет покойную княгиню. С нее взятки гладки, а мне жить и жить. Я вернулась в кабинет министра под последние аккорды марша.

Не обращая внимания на нарядного офицера, я прошагала к столу, налила из графина лимонад, залпом выпила и громыхнула чашкой о поднос.

— Прошу простить мою несдержанность, сударь, — обворожительно улыбнулась я, осознав, какую ошибку допустила. Не нужно было пить лимонад. — Не затруднит вас указать мне, где дамская комната?