Глава 9

Боль работает лучше любого будильника. Рука болит, нога пока тоже. Я открываю глаза и несколько секунд смотрю в белый потолок, пытаясь вспомнить, почему мне так паршиво.

Память услужливо подкидывает картинки.Осколки.Кровь на полу.Безумные глаза Егора.И его руки, которые дрожали, когда он лил перекись на рану.

Я сажусь на кровати. Нужно идти в универ, потому что лежать и жалеть себя — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Выхожу в коридор осторожно, будто ступаю по минному полю. Кажется, Егор уже ушёл. Пол чистый. Ни пылинки, ни осколка, ни даже царапины на полу, если не приглядываться.

Картонные коробки исчезли.Егор убрал всё. Сам. Ночью.

На кухонном островке обнаруживаю одинокий стакан воды и два пакетика с противовоспалительным порошком. Рядом — блистер с обезболивающим посильнее. Записки нет. Конечно, нет. Барсовы не пишут записок — они оставляют медикаменты, как бы говоря: «Выживи, ты мне ещё пригодишься, чтобы поиздеваться».

Я разрываю пакетик зубами — левой рукой это делать неудобно — и высыпаю порошок в воду. Мутная взвесь кружится в стакане. Глотаю лекарство, чувствуя химический привкус апельсина.

Собираюсь как могу и ухожу на учёбу.

В университете, как всегда, шумно. Девушки цокают каблуками, парни обсуждают тачки, и те и другие говорят о предстоящей зачётной неделе, а я ковыляю к расписанию, прижимая к себе сумку здоровой рукой.

Правая рука забинтована.

Выгляжу я жалко. Хромая, перевязанная, в свитере, который велик мне на два размера. И кто в этом виноват?

— Ого, наш лазарет пополнился.

Алина Вронская возникает передо мной, как яркое пятно на сером фоне. Идеальная укладка, губы цвета фуксии, аромат духов. Она скользит взглядом по бинту.

— Нога, теперь рука… — тянет она. — Решила собрать полную коллекцию увечий, Белова? Или это такая тактика — давить на жалость, чтобы преподы ставили зачёты автоматом?

— Дай пройти, Алина, — говорю глухо.

— Вот же повезло Егору с родственницей. Какая-то ты нелепая.

— За своим имиджем следи, — огрызаюсь и обхожу её, задевая плечом.

В столовой ещё хуже.

Я беру поднос левой рукой, ставлю на него салат и чай — и тут же понимаю, что совершила ошибку. Левая рука дрожит. Поднос кренится. Я замираю посреди прохода, чувствуя, как спина покрывается липким потом.

Сейчас я это уроню.И снова буду собирать осколки под смех мажоров.

Внезапно чьи-то руки перехватывают поднос.

— Я помогу.

Я вздрагиваю, поднимаю глаза. Первокурсник. Обычный парень в толстовке, вид испуганный. Очки накренились на носу. Он не смотрит мне в лицо, быстро идёт к свободному столу, ставит мой обед и тут же исчезает, словно растворяется в воздухе.

Странно.Здесь не принято помогать убогим.Здесь принято их добивать.

Я оглядываюсь. В дальнем углу, у окна, сидит компания парней. Стас что-то рассказывает, жестикулируя, а Егор… Егор смотрит в телефон, даже не поднимая головы. Но я вижу, как напряжены его плечи.

Неужели?..Нет, бред.Ему плевать.

— Плохо выглядишь, Снегурочка.

Руслан падает на стул напротив меня, не спрашивая разрешения. От него пахнет табаком. Он смотрит на мою руку, и его губы кривятся в ухмылке.

— Кто это тебя так? — кивает он на бинт. — Неужели наш идеальный мальчик сорвался?

— Я порезалась, когда готовила, — вру я, не моргнув глазом. Ковыряю вилкой салат, лишь бы не смотреть на него.

— Брось, — Руслан подаётся вперёд, понижая голос. — Я знаю Барсова. Он псих. Если он тебя тронул…

— Тебе-то что? — я поднимаю взгляд.

Его зрачки сужаются.

— Я просто предлагаю помощь. Если он тебя прессует, скажи. Я найду управу.

— Спасибо, обойдусь, — я отодвигаю тарелку. Аппетит пропал. — Егор меня не трогал. Это был несчастный случай.

— Ты его защищаешь? — Руслан искренне удивляется. — Серьёзно? После того как он тебя грязью облил?

— Прямо сейчас я защищаю себя от твоего притворного сочувствия. — Я встаю, подхватываю сумку. — Егор не такой, Руслан. И хватит до меня докапываться.

Я не знаю, зачем я это сказала. Может, потому, что помню, как Егор сидел на полу среди осколков и смотрел на игрушки матери. В том монстре, которого все боятся, вчера я увидела человечность. В Руслане я вижу только калькулятор, подсчитывающий шансы выиграть спор.

Руслан хочет что-то ответить, но я отворачиваюсь и иду на лекцию, чувствуя его взгляд спиной.

Прямо посередине занятия приходит секретарю с папкой в руках — вид такой, словно она несёт благую весть, от которой нельзя отказаться.

— Простите, что прерываю. Объявление от ректората для студентов из списка.

Она откашливается и зачитывает:

— Ректор утвердил участников новогоднего буклета. Тема — «Семейные ценности и преемственность поколений». Съёмка завтра в три часа, студия в главном корпусе. Дресс-код — Black Tie. Вечерние платья, смокинги. Вы должны сиять. — Она поднимает глаза от бумаги. — Белова Марина и Барсов Егор — центральная пара. Отказ не принимается, это распоряжение Виктора Сергеевича.

По рядам проносится шёпот. Я чувствую, как на меня поворачиваются головы — любопытные, насмешливые, завистливые.

— Сводные брат и сестра, объединение семей, красивая история, — добавляет администратор, делая пометку в списке. — Вопросы — в деканат.

Она цокает каблуками прочь.

Смотрю на свою забинтованную руку. На стоптанные ботинки. На джинсы, которые уже начали протираться. Мама давно не отправляла денег. С тех пор как я слегла с ногой.

В чём я должна сиять? В пижаме?

Вечером я сижу на кровати в своей комнате. Вокруг меня — кладбище надежд. Я выпотрошила шкаф, но результат нулевой.

Моё единственное «нарядное» платье — летний сарафан в цветочек. Есть ещё чёрная юбка и белая блузка.

Я держу эту блузку в руках, и меня накрывает отчаяние. Такое липкое, безнадёжное. Я чужая здесь. Я — самозванка, которую пустили пожить во дворце, а теперь требуют, чтобы она вела себя как принцесса.

Мама трубку не берёт. Домработница сказала, что она уехала выбирать купальники. Ей не до моих проблем.Виктор… просить у него денег сейчас… Нет, я так не могу.

Дверь распахивается без стука.

Я вздрагиваю, комкая блузку в руках.

Егор.

Он стоит в дверном проёме, всё ещё в верхней одежде. На плечах снег. В руках — большой чёрный пакет с золотыми буквами. Он смотрит на кучу тряпья на моей кровати. Его взгляд как рентген. Сканирует, оценивает, выносит приговор.

— Я так и думал, — его голос звучит ровно, без эмоций. — Устраиваешь ревизию гардероба нищих?

— Уходи, — шепчу я. — Не до тебя.

— Завтра съёмка. Ты собиралась пойти в этом? — он кивает на блузку в моих руках. — Чтобы все решили, что отец держит тебя в подвале и кормит объедками?

— У меня нет другого! — говорю я.

Он заходит в комнату. В два шага преодолевает расстояние до кровати.

— Ты живёшь в моём блоке. Твоё имя связываю с моим. Если ты выглядишь как пугало, это тень на меня.

Он швыряет пакет мне на колени. Тяжёлый. Плотный картон, шуршащая бумага внутри.

— Надень это завтра.

— Что это?

— Твой пропуск в мир людей. И сделай что-нибудь с лицом. Синяки под глазами в фотошопе уберут, а вот выражение загнанной овцы придётся убирать самой.

Он разворачивается, чтобы уйти.

— Егор.

Он замирает в дверях, но не оборачивается.

— Зачем тебе это?

— Я не хочу краснеть рядом с тобой, — бросает он через плечо. — Считай это инвестицией в мою репутацию.

Дверь закрывается.