Глава 10

Платье пролежало на кресле всю ночь. Я не решилась повесить его в шкаф — хотела видеть его, засыпая.

Теперь оно лежит на кровати, как сброшенная кожа сказочного зверя. Серебристое, текучее, холодное даже на вид. Ткань переливается в утреннем свете, будто её соткали из инея и лунного света.

Через два часа — фотосессия. Через два часа я надену это платье и стану кем-то другим.

«Пропуск в мир людей», — так сказал вчера Егор.

Я провожу здоровой рукой по шёлку. Он скользкий, но приятный на ощупь.

Вчера я так и не решилась его примерить.

В моей прошлой жизни, в той, которая осталась в панельной двушке на окраине, о таком наряде можно было только мечтать. Я помню свой выпускной. Мама тогда две ночи не спала, пришивала дешёвые стразы к простенькому голубому шифону, который мы купили на распродаже. У неё дрожали руки от усталости, она колола пальцы иголкой, но улыбалась. «Ты будешь самой красивой, Маришка. Настоящей принцессой». И я чувствовала себя принцессой. Не из-за тряпки, а из-за того, сколько любви она вложила в каждый стежок.

Так почему же мама так изменилась? Даже думать об этом было больно, и я раз за разом откладывала эти мысли на потом. А они никуда не девались. Тёмная печаль поселилась за спиной и следовала за мной повсюду, накрывая тенью всё, к чему бы я ни прикоснулась.

Как бы я хотела вернуться в нашу старую квартиру. Хоть на денёк. Вместе с мамой. В ту почти забытую, счастливую жизнь.

А это платье — да, оно красивое, но это не подарок. Скорее униформа. Дорогая упаковка для товара, который нужно выгодно подать на витрине университетского буклета. Меня наряжает хозяин, чтобы его питомец не позорил родословную.

Я стягиваю домашнюю футболку. Левая рука отзывается резкой вспышкой боли — вчерашний порез под бинтом ещё саднит. Каждое движение даётся с трудом. Я шиплю, пытаясь просунуть больную руку в узкий рукав, не зацепив ткань шершавым бинтом. Приходится изворачиваться, выгибаться неестественно, кусать губы.

Наконец, шёлк стекает по телу, облепляя меня второй кожей. Платье сидит идеально, словно его шили прямо на мне. Или я — стандартный манекен, на который налезет всё что угодно.

Вдруг подумалось: хорошо, что я уже могу ходить без костыля. А то получился бы отличный образ: серебристый шёлк и палка. Золушка после автокатастрофы.

Подхожу к зеркалу. Из стекла на меня смотрит незнакомка.

Высокий разрез на бедре, глухой ворот, длинные рукава. Ни грамма открытого тела — и оттого почему-то порочнее, чем самое откровенное декольте. Серебро не скрывает бледность, а подчёркивает её. Делает частью образа. Полчаса с тональным кремом, слой консилера под глазами — всё это исчезло, растворилось. Осталась только фарфоровая кожа. Будто так и было задумано.

Красивая. Холодная. Неживая.

Где та Марина, что смеялась над глупыми шутками и любила гулять под дождём? Где испуганная девочка, которая плакала в туалете? Забитая мышь, что пряталась по углам общаги?

Никого из этих девушек больше нет.

На меня смотрит кто-то другой.

Снегурочка, которую придумал Егор Барсов.

Мне становится жутко. Я чувствую, как маска прирастает к лицу. Ещё немного — и я забуду, какой была раньше. Останется только эта ледяная кукла. Может, стоило вместо платья сразу попросить костюм Снегурочки? Было бы хотя бы смешно.

Но смеяться не хочется.

Смотрю на своё отражение — и вдруг понимаю: я больше не боюсь. Страх выгорел. Остались только холод и тихая злость.

Ты хочешь играть, Егор? Хочешь выиграть спор? Это платье — первый ход, верно? Подыграть тебе или раскрыть карты сразу? А может, переиграть? Вот было бы забавно. Сначала понаблюдаю. Подумаю.

Выпрямляю спину. Боль в руке отступает — или я просто перестаю её замечать.

Я придумаю, что делать. Мне нужно только время.

Глубокий вдох. Натягиваю на лицо безразличие, как последний слой макияжа. Поправляю волосы, стараясь не смотреть себе в глаза, и выхожу из комнаты.

В коридоре нашего блока пахнет его туалетной водой — горький цитрус и что-то древесное.

Егор стоит у зеркала в прихожей, поправляя запонки. Чёрный смокинг, белоснежная рубашка, бабочка. Он выглядит как герой с обложки журнала, сошедший со страниц, чтобы испортить кому-нибудь жизнь. Идеальный. Ослепительный. Но совсем не в своём стиле.

Услышав мои шаги, он поворачивается. На губах уже играет привычная ядовитая ухмылка — та самая, с которой он обычно выплёвывает колкости.

— Ну что, долго ещё…

Фраза обрывается на полуслове.

Егор замирает. Ухмылка тает, будто её стёрли с лица. Он смотрит на меня — и я вижу, как что-то меняется в его глазах. Обычно они холодные, насмешливые, полные плохо скрываемого презрения. Но сейчас в них вспыхивает что-то совсем другое.

Его взгляд скользит по мне медленно. Серебристая ткань. Открытые плечи. Талия. Бедро, мелькающее в разрезе при каждом шаге.

Он сглатывает. Я замечаю, как дёргается его кадык.

На долю секунды Егор выглядит так, будто забыл, кто я такая. Будто забыл, что ненавидит меня. В его взгляде — что-то тёмное, жадное. Зрачки расширяются, затапливая серую радужку чернотой. Мне кажется, он сейчас шагнёт ко мне и…

Но он не двигается. Только смотрит — и не может оторваться.

Я останавливаюсь в паре метров от него. Сердце колотится так громко, что он наверняка слышит. Хочется скрестить руки на груди. Отвернуться. Накинуть что-нибудь сверху. Исчезнуть.

А потом я снова вспоминаю.

«Кто первый затащит новенькую в постель до боя курантов?»

Эти слова. Гогот его дружков. Я для них — не человек. Трофей. Способ самоутвердиться.

И он даже не подозревает, что я всё знаю.

Я смотрю на него — на этот голодный взгляд, на его напряжённые плечи, на то, как он пытается взять себя в руки и не может, — и внутри меня что-то щёлкает.

Ты хотел игру, Егор? Ты её получишь.

Только правила теперь мои.

Я сделаю так, чтобы ты смотрел на меня именно так — каждый день. Чтобы этот взгляд стал настоящим, даже если сейчас ты притворяешься. Чтобы ты думал обо мне, засыпая. Чтобы искал меня в толпе. Чтобы твоё сердце сжималось, когда я улыбаюсь кому-то другому.

А потом, когда ты окончательно потеряешь голову, когда решишь, что победил, — я тебя брошу. При всех.

Мысль отрезвляет, как пощёчина. Я ловлю своё отражение в тёмном стекле — и на секунду не узнаю девушку, которая смотрит на меня оттуда. Откуда во мне это? Расчётливость, холод?

Но я слишком устала бояться. Слишком долго терпела.

Сколько можно?

Я чуть приподнимаю подбородок и позволяю себе лёгкую улыбку — ту, что он не сможет прочитать.

— Что такое, Егор? — спрашиваю я. — Никогда платья не видел?