Глава 11

Но тут же его лицо искажает гримаса. Злость. Его бесит, что я ему понравилась. Его бесит, что я выгляжу так, как он хотел, и даже лучше. Он злится на себя за эту реакцию, за то, что на долю секунды забыл, кто я такая.

Вместо комплимента он резко дёргает узел бабочки, будто тот его душит. Челюсти сжимаются так, что на скулах перекатываются желваки.

— Сносно, — бросает он сухо, отворачиваясь к двери. Голос звучит хрипло, и он прочищает горло. — Хоть не опозоримся перед всеми. Идём.

Он распахивает дверь и выходит. Я — следом.

Фотостудия в главном корпусе гудит, как растревоженный улей. Софиты слепят, администраторы бегают с папками, визажисты поправляют грим другим студентам. Сколько суеты ради бессмысленной показухи.

Когда мы входим, гул на секунду стихает. Я чувствую на себе десятки взглядов.

— А вот и наши звёзды! — Суетливая женщина в очках расплывается в улыбке. — Барсов и Белова. Идеальные брат и сестра для разворота о семейных ценностях!

«Семейные ценности». Звучит как издевательство. Да и какие мы брат и сестра? Разве братья заключают такие мерзкие пари? Конечно, нет.

Я замечаю в углу знакомые лица. Алина Вронская стоит, скрестив руки на груди. Она тоже в вечернем платье, но её взгляд, устремлённый на меня, полон яда. Если бы взглядом можно было жечь, от моего серебряного платья остался бы только пепел. Рядом ухмыляется Руслан. Его интерес липкий, оценивающий, от него хочется пойти в душ.

— В кадр! — командует фотограф, нервный мужчина с всклокоченной шевелюрой. — Время — деньги, молодёжь!

Мы с Егором встаём на белом фоне. Между нами метр пустоты. Мы не смотрим друг на друга. Два истукана в дорогой одежде.

— Что вы встали как на расстреле? — раздражается фотограф, глядя в объектив. — Вы брат и сестра! Где тепло? Где уют? Вы должны излучать счастье, а не желание убить друг друга! Ближе!

Егор стоит, засунув руки в карманы брюк. Он напряжён, я чувствую это спиной.

— Парень, обними её! — не унимается фотограф. — Руку на талию! Девонька, чуть повернись к нему! Живее, ребятки!

Егор делает шаг. Я задерживаю дыхание. Его ладонь ложится мне на талию. Тяжёлая. Горячая. Этот жар прожигает тонкий шёлк платья, касается кожи, и меня пробивает мелкая дрожь. Егор чувствует, как я напряглась. Его пальцы чуть сжимаются, фиксируя меня на месте.

— Улыбку! — злится фотограф. — Нежность, я сказал! Скажи ей что-нибудь приятное, пусть расслабится!

Егор наклоняется к моему лицу. Со стороны это, наверное, выглядит трогательно — любящий брат шепчет сестре секрет. Его губы почти касаются моего уха. Дыхание обжигает.

— Не трясись, — его шёпот сочится ядом, но в нём слышна и странная вибрация. — Подумают, что я тебя бью. Сделай вид, что ты меня любишь, Снегурочка. Отрабатывай платье.

— Пошёл ты, — выдыхаю я с ледяной улыбкой, глядя прямо перед собой.

— Отлично! — радуется фотограф, не слыша слов. — А теперь, девонька, положи руку ему на грудь. Правой рукой, на лацкан. Да, вот так!

Я поднимаю руку. Белый бинт на запястье ярко выделяется на фоне чёрной ткани смокинга. Это выглядит уродливо. Неправильно.

Фотограф опускает камеру, морщится:

— Стоп. Это что? Бинт? Вы издеваетесь? Это же глянец, а не травматология! Уберите руку или снимите это немедленно!

Стыд заливает лицо. Я пытаюсь одёрнуть руку, спрятать её за спину, но Егор перехватывает моё запястье. Он не даёт мне убрать руку. Вместо этого он резко меняет позу. Делает полшага вперёд и накрывает мою забинтованную ладонь своей рукой. Полностью. Его пальцы прячут бинт, прижимая мою руку к своей груди. А сам он поворачивается так, что его плечо закрывает моё запястье от камеры.

Я поднимаю на него глаза. Какой же он странный.

— Снимай, — бросает он фотографу стальным голосом. — Проблемы нет.

— О… — фотограф на секунду теряется, потом щёлкает пальцами. — А это даже лучше! Защита! Сила! Смотрите друг на друга! Да, вот так! Глаза в глаза! Стоп. Не до такой степени. У людей появятся вопросы.

Я отвожу взгляд первой.

Мы смотрим друг на друга. Мир сужается до чернильной темноты его зрачков. В них нет притворства. Та же боль, что и у меня. Та же безысходность. И что-то ещё — тягучее, запретное.

Мы ненавидим друг друга. Но сейчас, когда его рука на моей талии, а моя ладонь — на его груди, мы словно одно целое.

Под пальцами — гулкий стук его сердца. Тук-тук. Тук-тук.

— Так, стоп, стоп! — фотограф опускает камеру и неловко кашляет. — Вы же брат и сестра, не забыли? Чуть больше дистанции. А то у меня мурашки не от умиления.

Егор отступает на полшага. Его рука соскальзывает с моей талии, но пальцы напоследок сжимают чуть сильнее.

— Вот. Теперь нормально. Смотрим в камеру, лёгкая улыбка…

Щелчок затвора. Вспышка.

— Есть! Гениально!

Всё заканчивается так же внезапно, как началось.

Стоит фотографу опустить камеру, как Егор отступает от меня — будто обжёгся. Проводит ладонью по лицу, стирая всё, что было в его глазах секунду назад. Снова холодный, скучающий, чужой. Брезгливо одёргивает пиджак там, где я его касалась.

Словно я его испачкала.

— Всё? — он даже не смотрит в мою сторону.

— Да-да, спасибо, вы свободны! — щебечет администратор.

Егор разворачивается и быстрым шагом идёт к выходу. Не оглядываясь. Не прощаясь.

— Егор! — окликает женщина в очках. — А Марина? Вам обоим нужно переодеться. А потом на занятия.

Он притормаживает в дверях. Спина напряжённая, прямая. Не оборачивается.

— Я свою часть сделки выполнил. Пусть добирается сама.

Дверь хлопает. Звук разносится по помещению, и на секунду все замолкают. Потом снова — шелест, шёпот, чьи-то смешки.

Я стою посреди огромного зала, залитого мёртвым светом софитов. В шикарном платье, с идеальным макияжем и забинтованной рукой. Красивая картинка. Пустая рамка.

Кто-то из визажистов бросает на меня сочувственный взгляд. Кто-то отводит глаза. Мне всё равно.

Нет. Не всё равно. Внутри медленно закипает злость.

Ладно, Егор. Запомню.

Но одиночество длится недолго. Не проходит и минуты, как передо мной вырастает тень.

Руслан.

Он стоит, засунув руки в карманы, и рассматривает моё лицо. Будто ждал этого момента.

Что ж. Он тоже часть этого спора. И он тоже ответит.

Они оба ответят.