Глава 8

Егор

Звон разбитого стекла.

Я смотрю на стену, куда секунду назад швырнул шпиль. Стекло разлетелось в пыль, усеяло пол острыми осколками. Но среди блестящих крошек различаю красные капли.

Кровь.

Взгляд невольно сползает к её руке.

Марина прижимает ладонь к груди, пальцы судорожно сжаты. По запястью, огибая тонкую косточку, стекает тёмная струйка. Срывается с края ладони, падает.

Злость, что секунду назад застилала глаза и жгла лёгкие, гаснет. Щёлк — и темнота.

На её месте — холод. Он ползёт по позвоночнику, пробирается под кожу, сковывает движения.

Я вижу её огромные глаза. В них дрожит моё отражение. Я себе в этом отражении совсем не нравлюсь.

— Марина… — выдыхаю хрипло.

Она вздрагивает всем телом, инстинктивно вжимается спиной в стену. Ищет опору там, где её нет.

Она боится меня. По-настоящему боится.

Я делаю осторожный шаг к ней. Она дёргается, пытаясь отступить в сторону, но забывает про больную ногу. Оступается, теряет равновесие. Рука со стены срывается, оставляя кровавый след на белой краске.

Я успеваю перехватить её за локоть здоровой руки, удерживая от падения. Под пальцами — напряжённые мышцы, дрожь.

Ждёт удара? Или чего похуже?

Кем она меня считает?

— Покажи руку, — говорю севшим голосом.

— Не надо. — Губы у неё белые, голос едва слышен. Дёргает руку, пытаясь высвободиться. — Пусти. Я сама справлюсь.

— Покажи, я сказал.

Осторожно перехватываю раненую ладонь. Пальцы скользят по влажной коже — тёплой, липкой от крови.

Крови действительно много. Больше, чем должно быть от случайной царапины. Порез тянется от основания большого пальца через всю ладонь к запястью — глубокий, рваный. Осколок прошёлся лезвием.

Меня накрывает тошнотой. Не от вида крови — к боли и ранам я привычный. Тошнит от понимания: это моих рук дело. Я это сделал.

Я ранил её. Физически ранил. А это — нарушение всех моих правил. Мы могли швыряться словами, оскорблениями, ледяной водой. Я мог заключать на неё любые пари, доводить до белого каления.

Но не калечить. Никогда — не калечить.

— В ванную.

Я не жду ответа. Подхватываю её под локоть, почти тащу за собой. Она не сопротивляется — шок сильнее желания спорить. Или нога болит так, что ей не до гордости.

В ванной горит свет, режет глаза после полумрака коридора. Я толкаю её к раковине.

— Руку под воду.

Включаю кран. Вода бьёт ледяной струёй. Марина дёргается.

— Терпи.

Красные разводы кружатся в раковине, утекая в слив. Вода смывает кровь, и я вижу рану чётче. Глубокая. Но жить будет.

Наверное, шрам останется.«Подарок» от сводного брата к Новому году.

Я тянусь к шкафчику над раковиной. Там моя аптечка. Перекись, бинты, пластырь. Привычный набор после спаррингов.

Руки дрожат. Противная дрожь, которую я ненавижу. Пытаюсь открутить крышку перекиси — она выскальзывает из пальцев и падает в раковину.

— Чёрт!

Марина смотрит на меня — чувствую это кожей. Поднимаю глаза нехотя.

Готов к чему угодно. К слезам. Истерике. Угрозам позвонить отцу прямо сейчас. К воплям, что я чокнутый идиот. На её месте я бы именно так и сказал.

Но она молчит. Стоит, закусив нижнюю губу до белизны, и просто смотрит. Ищу в её глазах ненависть — не нахожу. Там только боль. И ещё что-то похожее на... понимание?

Нет. Только не это. Не смотри на меня так.

Как будто видишь меня насквозь. Как будто знаешь что-то, чего я сам о себе не знаю.

— Сейчас будет щипать, — предупреждаю.

Лью прямо на рану, не жалея. Прозрачная жидкость попадает на кровь, мгновенно вскипает белой пеной, шипит. Марина резко втягивает воздух сквозь зубы, её свободная рука дёргается, хватает меня за предплечье. Ногти впиваются через футболку, царапают кожу.

Больно. Хорошо.

Мне это сейчас нужно.

Я беру бинт. Начинаю обматывать запястье. Движения становятся увереннее, механическая работа успокаивает. Оборот. Ещё. Зафиксировать.

Она стоит так близко, что я чувствую её запах.

Завязываю узел. Слишком туго?

— Нормально? — спрашиваю, не глядя ей в лицо.

— Да, — выдыхает она. — Спасибо.

— Не за что меня благодарить, — цежу я. — Я порезал. Я и заклеил.

Отворачиваюсь резко, опираюсь руками о холодный край раковины. В висках колотится кровь, адреналин ещё не отпустил. Мне нужно, чтобы она ушла. Прямо сейчас. Исчезла из этой ванной, из моего поля зрения.

Но она стоит. Не двигается.

— Зачем ты это сделал, Егор? — Голос у неё тихий, но в гулкой акустике ванной каждое слово бьёт по нервам. — Это же просто старые игрушки. Зачем ты так?

Поднимаю голову, встречаюсь с её отражением в зеркале. Бледная до синевы. Волосы выбились из хвоста, прилипли к вискам. Свитер сполз с плеча — слишком большой.

Выглядит потерянной.

Не хочу ничего ей объяснять. Не собираюсь оправдываться или сближаться. Тем более — открывать, почему взбесился именно из-за этого шпиля. Я и так лишнего сказал.

Разворачиваюсь к ней резко:

— Уходи.

Она не шевелится. Смотрит своими огромными глазами, будто ждёт чего-то. Объяснений? Извинений?

Не дождётся.

Срываюсь с места, прохожу мимо, специально задевая плечом. Она качается, хватается здоровой рукой за косяк.

Выхожу в коридор, не оглядываясь.

Там хаос. Осколки, разорванный картон, мишура, рассыпанная по полу. Дед Мороз валяется на боку, глядя на меня нарисованным глазом.

Я опускаюсь на корточки и подбираю уцелевший синий шар. Серебряная снежинка на боку полустёрта. Мама рисовала её лаком для ногтей, когда мне было пять.

Слышу шорох. Оборачиваюсь.

Марина опускается на пол рядом. Морщится, осторожно вытягивая больную ногу.

— Что ты делаешь? — Голос у меня севший, чужой. — Иди к себе.

— Помогаю.

Тянется здоровой рукой к стеклянной сосульке. Осторожно поднимает, кладёт в коробку. Берёт спутанный пучок серебряного «дождика», разглаживает пальцами.

— Не надо.

— Надо.

Упрямая дура.

Так и сидим на холодном полу среди осколков. Молча собираем то, что осталось от ёлочных игрушек. От моего детства. От того времени, когда всё было просто и понятно.

Я и она. Враги, которым суждено жить под одной крышей. Сводные брат и сестра, которые ненавидят друг друга.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение от Руслана.

«Вернулась сестрёнка? Значит, спор в силе?»

Смотрю на сообщение. Потом на Марину — она аккуратно складывает мишуру, не поднимая головы.

Гашу экран, не отвечая.