Глава 7

Скрип отодвигаемого стула режет слух. Тяжёлые шаги.

Я замираю, вцепившись в ручку чемодана. Сердце сбивается с ритма. Я готова к его насмешкам. Я даже приготовила злой, колючий ответ.

Егор останавливается в дверном проёме. Он выглядит уставшим. Под глазами тени, волосы взъерошены, будто он запускал в них пальцы сотню раз за последний час. Он смотрит на меня.

Смотрит на мокрое от снега пальто. На ногу. На костыль, зажатый в руке.

Я вздёргиваю подбородок, глядя ему прямо в глаза.

— Ну что? — с вызовом спрашиваю я. — Скажешь что-нибудь?

Егор смотрит на меня ещё секунду, разворачивается и молча уходит обратно в глубину своей комнаты.

Щелчок замка.

Следующие дни мы научились жить в одной квартире, не пересекаясь.

Утро. Егор дома. Кроссовки в прихожей, куртка на пуфе. Сам он на кухне — слышу, как гудит кофемашина.

Вешаю пальто. Костыль падает, ударяется о стену. На кухне тишина. Егор не спрашивает, что случилось. Знает.

Иду на кухню — пить хочется. Егор у окна, спиной ко мне. Чёрная толстовка, капюшон натянут. В руке чашка.

Подхожу к раковине. Между нами два метра. Мы не разговариваем.

Он допивает кофе одним глотком, с грохотом ставит чашку в раковину — рядом с моей рукой, но не касаясь. И выходит. Его плечо проходит в миллиметре от моего. Меня обдаёт запахом его парфюма — резким, горьким. Я остаюсь одна.

Холодная война.

Я наливаю воду дрожащими руками. Почему они дрожат? Я же спокойна. Я ледяная королева, и мне всё равно. Просто нога ноет. Да, это от боли.

Вечером я сижу за учебниками. Долгов накопилось столько, что впору забыть о ночном сне. Экономика, статистика, история экономических учений. Буквы пляшут перед глазами. Я сижу на кухне, обложившись книгами. Здесь свет лучше. Егор заперся у себя. Оттуда не доносится ни звука. Может, он умер? Или телепортировался?

В десять вечера звонок в дверь. Я вздрагиваю. Кому мы нужны в такое время? Ковыляю к двери, опираясь на костыль. Смотрю в глазок. Курьер. В кепке, с планшетом.

Открываю.

— Доставка для Барсова Егора Викторовича. И Беловой Марины, — парень сверяется с накладной. — Тут пять коробок. Тяжёлые. Куда ставить?

— В коридор, — говорю я.

Он заносит коробки. Картонные, перетянутые скотчем. На боку одной размашистым почерком написано: «Чердак». Курьер уходит. Я остаюсь стоять над коробками. Что это? Подарки от родителей? Совесть проснулась?

Дверь комнаты Егора открывается. Он выходит, щурясь от света в коридоре.

— Что за шум? — голос хриплый, чужой.

Впервые за две недели он говорит со мной.

— Курьер, — я киваю на коробки. — Это нам.

Егор подходит ближе. Его взгляд скользит по надписям на картоне, лицо меняется. Черты заостряются. Глаза темнеют. Он узнал эти коробки.

Он делает шаг, срывает скотч с ближайшей. Рывком открывает створки.

Я заглядываю внутрь. Мишура. Старая, колючая. Стеклянные шары, завёрнутые в газеты. Домики. Дед Мороз с облупившимся носом. Это не просто ёлочные игрушки. Это старьё. Но такое, что хранят десятилетиями. Которое пахнет детством.

Егор запускает руку в коробку. Достаёт конверт, лежащий поверх мишуры. Вскрывает. Читает. Я вижу, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих бумагу. Лист начинает дрожать.

— Что там? — спрашиваю я, забыв про нашу войну.

Он поднимает на меня глаза. И я отшатываюсь. В них столько ненависти, что меня словно окатывает кипятком.

— Твоя мать, — выплёвывает он. — Твоя святая мамаша.

— При чём тут моя мама?

— «Егор, мы решили навести порядок в доме», — читает он ломающимся голосом. — «Оля разобрала чердак. Наталья всё равно уже ничего не помнит, а эти пылесборники только занимают место. Оставляем это на твоё усмотрение. Выкинь или оставь себе».

Он комкает письмо и швыряет его в меня. Бумажный шарик ударяет в плечо и падает на пол.

— «Пылесборники», — шепчет он. — Они называют мамины игрушки пылесборниками.

— Егор, я… — начинаю я, но он меня не слышит.

— Они вычищают её! — рычит он. — Вычищают из дома! Чтобы твоей мамаше было комфортно! Чтобы ничто не напоминало, что до неё там жила другая хозяйка!

Он пинает коробку. Картон рвётся, игрушки со звоном высыпаются на пол.

— Ты! — он тычет в меня пальцем. — Это ты и твоя мамаша. Вы как паразиты. Залезли в мой дом, в мою жизнь, в универ. Теперь выкидываете вещи моей матери, как мусор!

— Я ничего не знала! — шепчу я. — Я тут ни при чём!

— Да мне плевать!

Он хватает коробку и переворачивает её. Стеклянный звон оглушает. Шары бьются. Осколки разлетаются по полу.

— Не надо! — я делаю шаг к нему, забыв про костыль. Нога подгибается, но я хватаюсь за стену. — Егор, прекрати! Это же память! Ты пожалеешь!

— Пожалею? — он смеётся. — Я уже пожалел. Что пустил вас на порог.

Он хватает с пола красную верхушку для ёлки. Стеклянный шпиль. Его глаза безумны. Он не видит меня. Он видит врага. Видит предательство отца, который променял больную жену на мою мать.

— Вон отсюда! — ревёт он и швыряет шпиль в стену. Рядом с моей головой.

Я инстинктивно закрываюсь рукой. Удар. Звон. И жгучая боль в запястье.

Всё стихает. Будто кто-то выключил звук. Я стою, прижавшись спиной к стене. Грудь ходит ходуном. Я опускаю руку.

Тёмные капли на светлом полу. Рядом с разбитым Дедом Морозом.

Смотрю на своё запястье. Длинный порез. Кровь течёт, заливая пальцы. Поднимаю глаза на Егора.

Он стоит посреди хаоса из мишуры и стекла. Его грудь вздымается. Лицо красное, волосы взъерошены. Но взгляд… Он смотрит на мою руку. На кровь. И я вижу, как из его глаз исчезает безумие. Его смывает страхом.

— Марина… — шепчет он.