Глава 6

Ветер швыряет в лицо мокрые листья. Меня шатает, но я упрямо иду вперёд. В горле першит, виски пульсируют болью, а по спине пробегает озноб — я заболеваю. Жар уже поднимается откуда-то изнутри, волнами накатывая на замёрзшую кожу. Шаг, ещё шаг. Главное — не останавливаться, пока ноги ещё держат.

Университет гудит, как растревоженный улей. Студенты смеются, пьют кофе из стаканчиков, обсуждают планы на выходные. Вокруг меня — жизнь, яркая, громкая, дорогая. А я чувствую себя так, будто нахожусь под толщей воды. Звуки доносятся приглушённо, искажённо.

В холле душно. Смесь дорогих духов и запаха мокрой одежды забивает нос. К горлу подступает тошнота.

Мне нужно на третий этаж. Я смотрю на широкую лестницу. Она кажется бесконечной, уходящей куда-то в небеса. Ступени скользкие, идеальные. Как и всё здесь.

Я делаю вдох и ставлю ногу на первую ступень. Вверх. Вверх. Вверх.

Голова кружится всё сильнее. Перила холодные, пальцы скользят.

На площадке между вторым и третьим этажом движение. Сверху спускается компания. Громкий смех, уверенные шаги. Я поднимаю глаза и натыкаюсь на тяжёлый, тёмный взгляд.

Егор.

Он идёт в центре, как король в окружении свиты. Рядом Алина, виснет на его локте, что-то шепчет ему на ухо. Увидев меня, Егор замедляет шаг. Останавливается.

Вся его компания замирает. Мы стоим на лестнице: я внизу, вцепившись в перила, он — на пролёт выше. Смотрит сверху вниз. Как всегда.

Я вижу, как меняется его лицо. Он замечает мою бледность, испарину на лбу, то, как меня потряхивает. В его глазах мелькает что-то странное… Удивление? Брезгливость?

— Что, зомби-апокалипсис уже начался? — его голос звучит громко, раскатисто в гулкой тишине лестничного пролёта. — Ты в зеркало себя видела, Золушка?

Алина хихикает, прикрывая рот ладошкой с идеальным маникюром.

— Может, она заразная? Егор, не подходи к ней.

— Я просто иду на пару, — мой голос хрипит, слова даются с трудом. — Дай пройти.

Я делаю попытку обойти их по краю, ближе к стене. Но Егор делает шаг в сторону, преграждая мне путь. Это игра. Кошки-мышки. Ему весело.

— А волшебное слово? — он ухмыляется. Но ухмылка не добрая, она злая, колючая. — Или мама не научила манерам, пока охотилась за чужими кошельками?

Кровь приливает к лицу, а потом резко отходит. Перед глазами плывут чёрные мушки. Меня ведёт. Я пытаюсь схватиться за перила, но промахиваюсь.

— Отойди, — шепчу я, делая шаг.

Нога попадает на край ступени. Мокрая подошва ботинка скользит по гладкой ступени. Мир переворачивается.

Вскрик застревает в горле. Я вижу, как расширяются глаза Егора. Он дёргается вперёд, протягивает руку — инстинктивно, резко. Чтобы поймать? Или чтобы оттолкнуть?

Я не знаю. Я не успеваю понять.

Моя рука бьёт по воздуху, не находя опоры. Я лечу вниз. Недолго. Всего несколько ступенек до площадки. Но этого хватает.

Удар.

Жёсткий, выбивающий воздух из лёгких. Я приземляюсь боком, подворачивая ногу под себя.

Боль.

Она вспыхивает в лодыжке белой ослепительной вспышкой и пронзает всё тело до самой макушки. Я вскрикиваю. Не могу сдержаться.

Вокруг поднимается шум. Кто-то ахает, кто-то зовёт на помощь. Я лежу на площадке, сжавшись в комок, и хватаю ртом воздух. Боль пульсирует, накатывает волнами, затягивая в темноту.

Егор уже рядом. Он падает на колени, не заботясь о своих дорогих джинсах. Его руки — горячие, трясущиеся — зависают над моей ногой, но не касаются.

— Ты… ты как? — он заглядывает мне в лицо. Его зрачки расширены, чернота затопила радужку. — Эй! Смотри на меня!

Я пытаюсь сфокусироваться на его лице. Оно плывёт.

— Больно… — выдыхаю я. — Нога…

Он опускает взгляд на мою ногу. Его челюсти сжимаются так, что ходят желваки.

— Не трогайте её! — рычит он кому-то, кто пытается подойти. — Вызовите врача! Скорей!

— Дыши, — командует он. — Просто дыши, слышишь?

Это последнее, что я помню отчётливо. Его лицо и запах его парфюма — цитрус и мята, который теперь смешивается с запахом моей боли.

Я всегда плохо переносила боль. В детстве упала с велосипеда — очнулась уже в травмпункте. Потом был тот случай у стоматолога, когда анестезия не подействовала сразу... Тело просто отключается, не справляясь с болевым шоком. Похоже, это будет третий раз.

Темнота уже подкрадывается с краёв зрения, сужая мир до тоннеля. А потом накрывает с головой.

***

Октябрь проходит мимо меня. Я полностью выпадаю из жизни.

Врачи сказали: перелом без смещения, но приятного мало. Гипс, покой, никаких нагрузок минимум четыре недели.

Виктор распорядился перевезти меня в особняк. «Там Оля присмотрит, воздух свежий, восстановишься», — прогудел он по телефону, даже не заехав в больницу.

Оля? Зачем мне какая-то Оля, если есть мама.

И вот я снова в замке из стекла и бетона. В гостевой комнате на первом этаже, потому что подниматься по лестнице я не могу. Я думала, это будет время с мамой. Я представляла, как мы будем сидеть вечерами, пить чай, я расскажу ей, как мне тяжело в общежитии, про Егора, про всё… И она пожалеет, обнимет, скажет, что всё будет хорошо.

Какая же я дура.

Мама порхает по дому, как экзотическая бабочка — вечно куда-то спешит, вечно опаздывает. Салон красоты в десять, массаж в полдень, маникюр после обеда, потом шопинг с новыми подругами. График расписан по минутам.

А между делами — мечты. Шри-Ланка. Это слово звучит в нашем доме чаще, чем моё имя.

— Мариночка, ну как ты? Ножка не болит? — она забегает ко мне, держа в руках вешалки с пляжными туниками. — Ой, смотри, какой цвет! Вите понравится?

— Красивый, мам, — отвечаю я, глядя в потолок.

— Ты кушай, кушай, Оля бульон сварила. Ой, мне бежать надо, у меня запись на маникюр, а потом мы с Витей едем выбирать чемоданы! Если что — зови Олю.

Она целует меня в лоб — быстро, мимоходом, словно боится заразиться моей неподвижностью — и упархивает. Я остаюсь одна. Опять одна.

Егор не появляется. Он живёт в общежитии — наверное, празднует моё отсутствие. Целый месяц о нём не слышала.

Виктор о нём тоже ни разу не спросил. Раньше я бы решила, что они созваниваются напрямую. Но теперь мне всё чаще казалось: наши родители просто о нас забыли.

Я лежу и смотрю, как за огромным панорамным окном умирает осень. Золотые листья облетают, чернеют, смешиваются с грязью. Дожди становятся затяжными, холодными, а то и вовсе превращаются в снег. Вместе с листьями опадает и моя наивность.

Я понимаю одну простую вещь: я никому не нужна. У мамы новая жизнь, где она — принцесса в сказке. Я — напоминание о прошлом, о бедности, о проблемах. Неудобный багаж. А Егор... Егор просто ждёт, когда я исчезну.

— Ну уж нет, — шепчу я в пустоту комнаты.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я не исчезну. Я вернусь. Но той испуганной девочкой, которая плачет в туалете, больше не буду.

Они хотели на меня поспорить? Хотели посмеяться? Пусть попробуют. Если понадобится, я заморожу в себе всё. Боль, страх, надежду. Стану такой же, как они. Равнодушной.

***

Середина ноября встречает снегопадом и пронизывающим ветром. Я стою перед дверью нашего блока, опираясь на костыль. Гипс сняли несколько дней назад, но нога ещё слабая — заметно прихрамываю.

Сердце не колотится, как в первый раз. Оно бьётся ровно, гулко. Тук. Тук. Тук.

Прикладываю карту-ключ. Писк замка. Я вхожу.

В блоке идеально чисто. Ни одной лишней вещи. Пахнет дорогим освежителем воздуха и холодом. Дверь в комнату Егора приоткрыта. Он там. Я слышу, как он печатает на клавиатуре.

Я раздеваюсь, вешаю пальто. Шум ткани кажется оглушительным в этой тишине. Стук клавиш прекращается.

Он знает — я вернулась.

А может, чувствует моё присутствие, как я чувствую его.