Глава 9

Вначале я даже не поняла, это шутка что ли такая глупая?

Но Вертелецкий был очень серьёзен.

— Алис, я понимаю, что ты мне не веришь… в такое и правда сложно поверить, но…

— Да это наверняка какая-то ошибка. Что с ней могло случиться? — нервно покачала головой.

— Собирайся, я подожду в машине, если хочешь.

— Да куда собираться-то?

— Домой, — терпеливо ответил муж.

— Зачем? — снова спросила я.

Выглядело это наверное бестолково, но я никак не могла взять в толк, о чем он говорит.

Богдан молча прошел в комнату и сам начал собирать мою сумку, которая стояла возле шкафа. Кот тоскливо терся о его ноги, требуя внимания, а я злилась, не верила мужу и снова и снова спрашивала одно и тоже.

Я не придуривалась в тот момент. Просто в моей голове никак не задерживалась мысль, что Юля умерла. Что это за бред? Ну не может молодая, цветущая девушка — вот так взять и умереть, так не должно быть. Это невозможно, потому что просто невозможно. Кто угодно, но только не Юлька. Кто угодно, но не она. Уж я-то знаю ее.

И тут в голову пришла очередная "спасительная" мысль.

А ведь точно, это же ее проделки, она вечно что-то придумывает, уверенная, что это смешно. Вот и тут они на пару с Богданом зачем-то решили разыграть меня. Сейчас мы приедем, а она та-дам, и как черт из табакерки выскочит. Да я сто процентов даю, что так и будет.

Но Богдан все так же тоскливо и молча собирал вещи. Те, что не влезали, засовывал в каие-то пакеты. Я даже не возмущалась, чувствуя, как внутри нарастает паника и становится все тяжелее дышать.

И тут, наконец, решилась спросить:

— Что произошло?

— Юля… она звонила тебе. По крайней мере мне она сказала, что звонила, но ты не… ты не брала трубку. Она хотела сказать тебе что-то важное. Перед этим…ну перед тем, что потом произошло, Юля позвонила мне и просила передать, что…

Он отвел взгляд, и в комнате повисло тяжелое молчание. Наконец, Богдан собрался с мыслями и продолжил:

— Она просила передать, что любит тебя и просит прощения…

Вот когда Богдан сказал это, именно тогда я и поняла, что все это не сон и не шутка.

Но я держалась, пока еще держалась. Внутри натянулась струна, вот-вот готовая лопнуть, но пока еще держалась.

Больше я не задавала лишних вопросов, молча села в машину, кота пришлось засунуть в переноску, а тот, глупый, кажется, и рад был приключениям.

Всю дорогу ехали молча, слава богам, Богдан не пытался разговаривать, погруженный в свои мысли. Судя по хмурым бровям и глубокой морщинке, залёгшей над переносицей, мысли эти были безрадостными.

— Куда мы едем? — я, наконец, решилась спросить.

Богдан отрешенно и немного удивленно взглянул и ответил вопросом на вопрос:

— Как куда?

— Ну да. Куда именно мы едем?

— Домой, — коротко бросил он.

— Я поняла, что домой. А потом?

Он снова удивленно посмотрел на меня и ответил:

— Нужно похороны организовать…

И вот тут, в этот самый момент меня прорвало. Струна лопнула, разорвав внутренности на кусочки. Невыносимо больно, так, что хочется орать, рвать, метать… хочется улететь, упасть и разбиться, только бы не чувствовать этой боли. Камень давит на грудь, и нечем дышать, нет больше мыслей, нет чувств, один оголенный провод — дотронься и убьет все живое вокруг. Спалит и сгорит сам.

Никогда мне не было так плохо, никогда… Я видела не одну смерть и хоронила не одного близкого. Когда умерли родители и бабушка, я была еще слишком мала, чтобы испытать ТАКИЕ чувства и эмоции. Я была обижена на них, и эта обида поглощала всё остальное. Всю боль и пустоту. Настоящая скорбь пришла позднее и до сих пор жила глубоко в сердце.

То, что умрет дядя, я знала заранее и, наверное, была готова к этому. Это не было внезапностью, хотя все равно немного неожиданно. Даже в тот день, когда он умирал, я все еще надеялась, что это будет не сейчас, потом, завтра…

А Юля… Юля — это мое детство, юность и взрослая жизнь. Юля — это моя боль и радость, мой друг и разочарование, мое второе я.

И потерять все это так внезапно… пусть мы и не общались так как раньше, пусть нас развела судьба по разные стороны и по разным тропам, все равно я знала, что вот она есть, радуется жизни, просыпается по утрам и этого было достаточно. Какая дура я была, думая, что моя жизнь разрушена каким-то там браком… моя жизнь разрушилась именно сейчас, когда окончательно ушло детство и та, что всегда доставляла немало хлопот и раздражения, но все равно была моей неотъемлемой частью.

Я ревела всю дорогу до дома, думая, что никогда больше не смогу улыбаться. Я не верила, что жизнь может продолжаться, если заканчивается так внезапно. Как можно и дальше радоваться жизни, если конец так внезапен? Все, что мне хотелось, это умереть вместе с ней. А еще просить прощения. Бесконечно просить прощения, не веря, что когда-нибудь простится. Она звонила мне в последние часы жизни, чтобы сказать, как любит меня и попросить прощения, а я…

— Как это случилось?

— Она вышла из окна.

— Как ты узнал об этом?

— Она на своей руке написала мой номер телефона…

— Почему твой?

— Я… я не знаю.

— Вы были любовниками? — я, наконец, смогла задать этот вопрос.

Богдан посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Нет, конечно! С чего ты взяла?! Просто мы неплохо поладили. В последнее время вы почти престали общаться и мне было ее по-человечески очень жаль.

Вот оно как… и тут я оказалась хуже, чем думала сама.

— Она позвонила по поводу этого парня своего. Просила уладить насчет заявления. Потом приехала поблагодарить…

Тут он все-таки покраснел.

— Но ничего не было, правда. Я бы никогда так не поступил…

— А она? — вопрос вырвался сам собой.

— Я не хочу об этом, понимаешь? Мы посидели с ней, она много рассказывала о себе, сильно напилась. Я отвез ее домой и все. Потом несколько раз созванивались, мы правда хорошо поладили, у нее же никого не было, понимаешь?

Я снова ревела, жалея попеременно то непутевую Юльку, зачем-то решившую, что можно так легко разбрасываться жизнью, то Богдана, не знаю зачем и почему. И даже немного себя. Когда он сказал про то, что Юля приезжал благодарить, в сердце кольнуло, чего уж скрывать.

— И ты не знаешь почему она могла это сделать?

Вертелецкий развёл руками и покачал головой.

— Я звонила ей за несколько дней до этого, но она не пожелала со мной разговаривать.

— Я правда не знаю причины. Может несчастная любовь?

Я прикусила губу и почувствовала на языке солоноватый привкус крови.

— Юлька? Из-за любви? Сомневаюсь…

— Все бывает первый раз, — сказал муж, но тут же опустил глаза, поняв, как глупо и неуместно прозвучали эти слова.

— Ты думаешь, что она из-за тебя? Да? Ты поэтому такой?

Богдан покраснел, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Я не знаю, Алис.

* * *

На похоронах народу было мало. Да что там, не было почти никого. Юля так и не обзавелась друзьями-товарищами. Коллеги из Москвы приехать не пожелали, родственников никого не осталось. По крайней мере близких. Были мы с мужем, воспитатель из детского дома и бывший Юлькин парень. То самый, что еще недавно подавал на нее заявление в полицию. Охрана Вертелецкого создавала видимость толпы и хоть как-то компенсировала отсутствие людей.

На улице с самого утра шел дождь, противный сентябрьский дождь. Промозглый кладбищенский ветер пролезал в ворот и полы пальто, пронизывая холодом до костей. Я как-то держалась, наевшись успокоительных и почти не плакала. И только дома вновь никак не могла успокоиться, пока вызванный мужем врач не вколол снотворное.

А на следующее утро я не смогла встать с постели, потому что заболела.

И это, наверное, было тогда спасением. Болею я всегда сильно, с высокой температурой и жуткой слабостью, иногда даже теряя сознание от упадка сил. Вот и тут несколько дней провалялась в беспамятстве, просыпаясь, чтобы выпить лекарство и кое-как добраться до туалета. И все это время, когда удавалось хоть немного пободрствовать, я видела рядом с собой Богдана. Он или сидел возле кровати, наблюдая за мной, или спал рядом, забывшись тревожным сном, или промокал мой лоб холодным полотенцем, сбивая жар. В общем всячески способствовал моему выздоровлению.

Признаться честно, я совсем не думала про подругу, точнее про то, что её больше нет, в голове стояла звенящая пустота и только сны, красочные и живые иногда приносили Юльку в воспоминаниях. Вот мы первый раз дали отпор обидчицам, вот сбежали из детского дома и целый день шлялись по улицам города, воруя мороженое и пирожки у уличных продавцов. Вот я уезжаю за руку с дядей и вижу, как Юлька влепилась в окно лицом, отчего нос смешно впечатался и стал похож на пятачок. Мне и смешно, и грустно, но на самом деле я бесконечно и эгоистично счастлива. Знаю, что будь она на моем месте, то испытывала бы то же самое. Такова человеческая сущность. До поры до времени мы заняты только собой, мало думая о том, какую боль причиняем близким. Она влепилась в то проклятое, грязноватое стекло таким же сентябрьским холодным утром, как и в день своих похорон, и зло смотрела мне вслед.

Это была самая долгая болезнь в моей жизни. После первой тяжелой недели с высокой температурой и бредом, наступила вторая. Слабость, непроходящий кашель, мучивший целыми днями и особенно ночами и тяжелые мысли. Мысли были до того вязкими и густыми, что казалось, я и сама в них вязну, путая сны с явью, настоящее с выдуманным. В голову то и дело лезли вопросы — как, зачем и почему, но ответа так и не находилось.

Богдан, как ни странно, до сих пор неотступно был рядом, забросив все свои дела. Он прочно поселился в моей спальне, и возражать у меня не было сил. Главное, что пока он никак не домогался до полумёртвой меня, иногда бывая очень полезным. То тазик поднести, то воду… Надо сказать, роль няньки и медбрата удавались ему особенно хорошо и у меня даже пару раз хватило сил пошутить на эту тему. Случилось это спустя две недели после похорон, когда я мало-по-малу начала приходить в себя. По моим подсчетам уже должен был наступить октябрь. Проснулась я от ощущения, что наконец-то нормально себя чувствую и мне больше не хочется умереть. Под боком нащупала сопящего в ухо мужа, и он тут же притянул меня к себе. Поцеловал куда-то в затылок и дальше засопел. Усмехнулась, как ни странно, то, что он вот так рядом со мной, больше не вызвало какого-то отторжения. Напротив, было даже немного приятно и удивительно, что он не чурается меня такую потную и сопливую, охотно ложась в мою постель. И вообще… если вдуматься, ведь этот человек две недели самоотверженно находился рядом, лечил меня и поддерживал. Что если бы его не было рядом? Справилась бы я сама со всем этим? Сейчас меня переполняла безграничная благодарность Богдану за всё. Почувствовала, как слезы подступают к глазам, то ли от эмоционального истощения, то ли ещё черт пойми от чего.

Я осторожно убрала его руку и поднялась с постели. Голова, естественно, тут же закружилась и я бы однозначно упала, если бы не сильные руки, тут же подхватившие меня подмышки. Как, когда он успел вскочить, если только что, вот буквально мгновение назад спал сном младенца?

— Ну и куда ты собралась? — голос сонный-сонный, глаза едва приоткрыты, видно, что еще в полусне.

Затащил меня обратно в постель.

— Я вообще-то в туалет хотела, — тихо пискнула, прижатая его мощной рукой.

— А… ага, сейчас.

Потер глаза, поднялся и подхватил меня на руки. Надо сказать, этот трюк мы еще не делали. Обычно он просто под ручки провожал до дверей, а тут словно рыцарь… Мне вдруг захотелось прижаться к нему и так и остаться. Заснуть на руках, забыться…

— Эй, я обещаю, что обратно так же отнесу и можешь спать сколько угодно, но кто-то, кажется, хотел по своим делам…

Встрепенулась, помотав головой и благодарно кивнула.

Уснула, как только снова оказалась в кровати, как и хотела, на его плече. Первый раз в жизни мы с мужем спали в обнимку…

* * *

— Скажи, почему у нас раньше ничего не вышло? — я нежилась под мягким и теплым пледом, заботливо укрытая Богданом с головы и до ног.

Наступила зима, календарь показывал середину декабря, совсем скоро новый год, но праздновать его, конечно же, мы не планировали. Со дня гибели Юли не прошло еще и трех месяцев. Просто уехали из города в лесной дом и уже неделю жили уединенно.

Богдан работал над бумагами, что-то писал за столом. Зимний вечер настраивал на тихий, романтический лад. За окном плавно кружились снежинки, в камине потрескивали дрова, муж казался задумчивым и таким красивым, каким прежде я никогда его не видела.

— Наверное всему свое время… — философски ответил Вертелецкий и тут же не удержавшись, добавил: — Ну или характер у кого-то отвратительный.

Бросила в него подушкой. Он ловко увернулся и поймал ее на лету.

— Будто у тебя он лучше.

— Что да, то да, — вздохнул и попросил еще немного подождать его в постели.

Подождать-то я подождала, но вопросы никуда не делись.

Когда Богдан разобрался со своими делами и присоединился ко мне, ловко увернулась от его ласк.

— И все же? — устроилась на боку, поперев голову рукой.

— Что все же? — проворчал он, видно, что понял, о чем я спрашиваю, но продолжает играть в эту игру.

— Почему ты был… таким… не таким, как сейчас, — наконец подобрала я слова.

— А ты?

— А что я?!

— Ты-то сама какой была?

— Нормальной я была. Не соскакивай с темы, — притворно нахмурила брови.

Вертелецкий страдальчески вздохнул, поднялся с дивана и прошел к столику, накрытому тут же, в гостиной.

Открыл вино, разлил по бокалам и протянул один мне.

— Если ты хочешь понять, почему я был так груб с тобой, то давай вначале вспомним, как ты меня встретила в первый раз и во все последующие. Я такого презрения в глазах девушки в жизни не видел.

Я покраснела, припоминая наши с ним ранние встречи. Ну что есть, то есть… Я тоже не подарок, знаю. Но признаваться в этом ну совсем не хочется.

— А ты как хотел?! Ворвался в наш дом, нагло меня облапал…

— Чего?! Не было такого! — вскинулся Богдан, а я захихикала.

— Ну ладно-ладно… Хотя смотрел так, будто облапал.

— Вот не надо тут мне. У кого чего болит. И вообще, не ворвался, а вошел, по приглашению твоего дяди.

— Ну да, конечно, и никак не смог пройти мимо моих прелестей…

— Да, никак. Кто виноват, что ты лежала прямо на моем пути?

— Прямо на пути? — я уже смеялась в голос, а Богдан покрывал мои плечи поцелуями, тоже еле сдерживаясь от смеха.

— Ну а потом? Ты хоть в курсе, что был у меня первым?

— Вот, кстати, до сих пор себе простить не могу… — он вдруг посерьезнел, задумчиво накрутил мой локон на палец, — И тебе, между прочим. Первый раз бывает только раз, уж прости за тавтологию. А ты со своим дурным характером все испортила… Нет бы сказать.

— Нет бы спросить, — проворчала я.

Ну вот, я же еще и виновата…

— А кто перед моим лицом ремнем крутил?!

Я выпрямилась и села. (3303c)

Богдан отвел взгляд, ему явно не нравились все эти вопросы, но отвечать всё же придется. Если уж мы решили начать все с чистого листа, нужно выяснить все эти моменты. Это наше прошлое, от него никуда не денешься, и нужно отпустить все плохое, чтобы дать дорогу хорошему.

— Ну перегнул, согласен. Ты меня прям вывела из себя, вот ей богу, Лиса! Ты вот знаешь, почему я разводился оба раза?

— Знаю… точнее, как это разводился? А разве у тебя не три жены было? И разве они не умерли?!