Глава 28

Я плотнее запахиваю полушубок, в котором Мурад забирал меня из больницы, и упорно иду вперед. Тогда полушубок казался чем-то вроде защиты, сейчас же он ощущается неподъемным и тяжелым. Холод впивается в кожу, воздух на улице сырой, тяжелый, и я иду, не выбирая направления, просто подальше от всего, что давит внутри.

А давит, черт возьми, многое.

Первое — я не люблю Мурада.

Второе — я не люблю никого в этой жизни. В последнее время я ненавижу даже себя. Чертовски неприятное чувство, скажу я…

Ну а третье — я не хочу за него замуж.

Я вообще не хочу замуж, не говоря уже об ответственности, которая следует после сие грандиозного события.

Я повторяю это внутри, как оправдание самой себе, хотя я ни перед кем не должна оправдываться!

И я не собираюсь это делать…

Но в кармане пусто, а гордость давно лежит под плинтусом, поэтому ноги несут меня в единственно знакомую сторону.

Фонари растягиваются в длинные полосы, асфальт под ногами слегка блестит от начинающегося дождя, и я примерно знаю, где нахожусь.

— Зашибись, — шепчу себе под нос, кутаясь в мокрый полушубок.

Сначала капли падают редко и мягко, испытывая меня на прочность, а потом дождь усиливается — быстро, резко, переходя в настоящий ливень. Холодный ливень хлещет по лицу, по волосам, по плечам, мех полушубка темнеет, тяжелеет от воды, и я вдруг ловлю себя на том, что мне все равно.

Я останавливаюсь под навесом ларька с мороженым, который уже не работает, горько усмехаюсь и шепчу себе под нос:

— Что будем делать дальше, гордая Адель? Мм? Позвоним папе? Или вернемся к мачехе, чтобы она меня добила? — спрашиваю саму себя.

Телефон в кармане вибрирует, издавая последние признаки жизни, и затем окончательно отключается.

— Уже не позвоним…

У меня нет ни денег, ни связи, но зато гордости — вагон и маленькая тележка.

Правда, теперь только тележка. И она настолько маленькая, что я выхожу под дождь и иду в сторону Крестовского острова.

Я злюсь на себя за это, сопротивляюсь внутри, но продолжаю идти, потому что мне, как минимум, холодно, а как максимум — меня знобит, и зуб уже не попадает на зуб. Еще и ела я последний раз — вчера. Я сейчас хуже голодной собаки, и это… злит!

Когда я подхожу к нужному дому и поднимаюсь на его этаж, меня уже трясет так, что это уже не только холод. Я стою в лифте еще несколько секунд, раздумывая, не спуститься ли мне обратно на первый этаж и не убежать ли отсюда к черту.

Тем более, что на этаже меня никто не ждет, а шаги я слышу лишь тогда, когда звоню в его дверь.

Наверное то, что меня пропустили на территорию после звонка в его квартиру — это уже говорит о том, что меня ждали. Несмотря на то, что я сбежала, он меня ждал.

Я нервно прокручиваю кольцо Шаха на своем пальце, до последнего не уверенная в том, что делаю.

Это унизительно — возвращаться туда, откуда я позорно сбежала, но и хрен с ним!

Хрен с ним — это все, что сопровождает меня, когда дверь распахивается.

И я вижу Мурада…

Взъерошенного.

Помятого.

Слегка растерянного и еще жутко… злого…

Да, он точно зол.

Мурад стоит на пороге в черной футболке, без пиджака, домашний и при этом все такой же собранный и опасный. В его губах дымится сигарета, которую он тут же тушит в пепельнице. Его взгляд блуждает по мне сверху вниз, отмечая все: мокрые волосы, прилипшие к щекам, дрожащие плечи, спутанные пряди, ресницы, склеенные дождем.

— Ты где была? — его голос глубокий, тяжелый, без тепла.

— Гуляла, — отвечаю хрипло.

— Где, блядь, гуляла?

Я проглатываю его тон и претензии.

Проглатываю злой, искрящий взгляд и проглатываю то, что я не собиралась оправдываться!

Я проглатываю собственное унижение, когда спрашиваю:

— Мне можно зайти?

Я бросаю взгляд за его спину, прекрасно понимая, что в квартире он может быть не один. Он имеет полное право развлечься с Зоей — она менее строптивая и очень послушная девочка, которая точно не будет сбегать. Чем не идеальный вариант для семьи и детей?

— Или… мне уйти? — с пониманием уточняю у него.

Мурад смотрит на меня еще несколько секунд молча, стиснув челюсти, а затем почти силой втягивает меня в квартиру и захлопывает дверь на замок. Тепло его квартиры накрывает сразу, и от этого контраста перехватывает дыхание, как и от запаха никотина, которым Мурад пропитан насквозь!

— Попробуй уйти еще раз, — угрожает он, — и я тебя высеку.

Пауза.

— Ты все поняла?

Проглатывать гордость — сегодня это мое любимое занятие.

Поэтому я ничего не отвечаю.

Хотя слово «высеку» я слышу в свой адрес первый раз, и оно мне жутко не нравится.

— Ты вся ледяная, — бросает он и впечатывает свою сильную ладонь мне в лоб. — У тебя температура, блядь…

Он снимает с меня полушубок, не спрашивая разрешения, движения точные, быстрые, после чего он ставит меня на ковер в прихожей.

— Зуб на зуб не попадает, — добавляет уже тише. — Раздевайся.

Я действительно дрожу.

Он уходит на кухню за градусником, а я остаюсь, прислоняясь к дверному косяку, потому что ноги держат с трудом. Когда он возвращается, я стою по-прежнему одетая, чем повышаю дозу его природной агрессии в крови.

— Я не для этого пришла, — говорю, смотря ему в глаза.

Он кладет градусник на тумбу и подходит ближе. Мы оказываемся слишком близко. От него пахнет домом, теплым чаем и сильно — сигаретами. Он курил безостановочно. На тумбе лежит вскрытая и полупустая пачка сигарет.

— Для чего тогда ты пришла? — спрашивает он.

Я сглатываю и чувствую, как сердце бьется слишком громко.

— Я согласна стать твоей женой.

В его взгляде мгновенно вспыхивает что-то темное, опасное и горячее. Он молчит, и эта пауза звенит сильнее чем мой пульс в ушах. А он тоже шарашит нехило...

— Но у меня есть условия, — добавляю я.

Он приподнимает бровь.

— Условия?

— Да… много условий…

— Ну, попробуй озвучь, — разрешает он, сунув руки в карманы домашних штанов.

Я делаю глубокий вдох и, наплевав на ломоту в теле, диктую эти самые условия, которые складывала в уме всю дорогу до его дома.

— Первое: ты не контролируешь каждый мой шаг и не давишь на меня. Второе: я не твоя служанка. Я не готовлю, не убираю и не стираю как домработница. Могу сделать это… по своему желанию. И самое главное условие: я не выхожу замуж за того, кто собирается посадить моего отца. Я хочу, чтобы ты помог моему отцу.

Мурад Шах слушает молча, не перебивая, а его лицо становится жестким и нечитаемым. Когда я заканчиваю, между нами снова повисает тишина.

Он делает шаг ко мне, но я от своего не отступаю.

— Ты много просишь, — говорит он негромко.

— Я прошу минимум, — отвечаю. — Все остальное ты и так у меня забрал.

Он резко притягивает меня к себе, крепко удерживая в своих руках, и шепчет у виска:

— Ты понимаешь, что играешь с огнем?

— Ты не дослушал все мои условия, — вырывается у меня.

Мурад играет желваками, и я замечаю, как хищно приподнялась его верхняя губа.

— Что еще?

— Между нами ничего не будет. До свадьбы.

Я облизываю губы и обещаю:

— В брачную ночь сможешь сделать со мной все, что захочешь. Но только после свадьбы.