Глава 31

В начале пути наши похитители забирают у нас наши вещи.

У Ясмин в сумочке они находят пистолет, но он почему-то оказывается разряженный, с чего похитители смеются и противно улюлюкают…

Мы с Ясмин переглядываемся, и на ее лице читается неприкрытое раздражение. Она не напугана, нет — она раздражена!

Почему ее пушка разряжена — я знать не хочу, но это ее безумно злит. Без пушки она чувствует себя беспомощной, да…

Под дулом пистолетов мы с Ясмин отдаем им все, что у нас есть. Телефоны похитители выбрасывают прямо под колеса встречных авто, и вместе с этим надежда, что нас можно будет отыскать по локации, которую я скинула Мураду, безбожно тает!

— Это мой третий разбитый телефон за месяц, — шепчу с досадой.

— Мурад четвертый подарит, — слышу голос Ясмин. — Если, конечно, не убьет раньше времени…

Машина едет долго. Или мне так кажется, потому что время тянется так, что буквально становится вязким и липким. За окнами мелькают огни, потом город редеет, фонари исчезают, асфальт сменяется темной дорогой без разметки. Я считаю повороты, пытаюсь запомнить хоть что-то, но страх сбивает счет.

— Что-то вы притихли, красавицы, — слышу смешок спереди.

Я кошусь на оружие в их руках и не решаюсь язвить до самого конца пути.

А он, этот конец, наступает очень скоро…

Машина останавливается.

Нас вытаскивают по очереди, и передо мной появляется дом. Большой, темный, отгороженный высоким забором.

Частный.

Внутри пахнет дорогим алкоголем, что до тошноты царапает по мозгам.

— Чувствуйте себя как дома, — ухмыляется брюнет.

Несмотря на ситуацию, которая вообще не блещет веселье, спина у Ясмин остается прямой. Подбородок поднятым. Я иду за ней, чувствуя, как подкашиваются колени, и я не могу выпрямить чертову спину, как она. Мне не хватает столько смелости!

— Ты даже не представляешь, с кем связался, — цокает Ясмин. — Жаль, что моя пушка оказалась пустой, иначе прострелила бы тебе колени…

Он усмехается, явно не воспринимая ее слова всерьез…

А зря.

— Мне нравится, когда сопротивляются, — отвечает он, делая шаг ближе. — Но ночь длинная. Может, тебе еще и понравится, строптивая сука…

Меня будто прибивают к полу. Сердце бьется в ушах, руки ледяные.

Я вижу, как брюнет тянется к Ясмин, и дергаюсь к ней первая.

— Не трогай ее! Она мама троих детей, ублюдок!

Но ему все равно…

Он останавливается совсем близко к Ясмин. Слишком близко. Его пальцы сжимают ее подбородок — резко, властно. Она дергается, пытается ударить, но ее держат сильнее. Рывком.

— Весь город ненавидит Шахов, — говорит он тихо. — За власть. За страх, который они вбивают в головы. Хочу отомстить за всех парней, которых они погубили. Один убивал, другой прикрывал их грязные Шаховские делишки… Пора платить по счетам ваших трахарей, сучки. Никто не может пойти против Шахов, но я пойду.

Ясмин улыбается.

Криво. Опасно.

— Значит, ты выбрал самый тупой способ самоубийства, — бросает она. — За меня Эльман сотрет тебя в порошок.

— Это и есть моя цель.

Он наклоняется к ее уху.

— А ты знаешь, что самое приятное? — его голос становится липким. — Порезвиться с тем, что ему дорого. С тем, что он считает своим. Сломать — и оставить в живых. Чтобы он знал, что его женушку пустили по рукам…

До меня начинает доходить, для чего нас сюда привезли.

Шантажировать не будут — для этого похищают по-другому.

— Нет… — шепчу я. — Не надо… Пожалуйста…

— Развести их, — бросает он коротко.

Я не успеваю больше ничего сказать.

Сильная рука хватает меня сзади.

Резко.

Без предупреждения.

Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, но меня разворачивают и тащат в сторону по коридору.

— А ты пойдешь со мной, — слышу у самого уха чужой голос.

— Нет! — я бьюсь, цепляюсь за косяк, но пальцы срываются. — Уроды! Вас всех убьют!

Я срываюсь на крик, будто этим криком могу пробить им головы.

— Не трогайте нас! Вы пожалеете! — ору я, задыхаясь.

Передо мной распахивается дверь спальни.

Внутри — темно, а из мебели здесь только кровать. Я успеваю увидеть белые простыни — и меня грубо бросают на них. Воздух выбивает из легких. Дверь захлопывается с громким звуком, и это… парализует меня!

Это, твою мать, ловушка…

Я чувствую, как страх медленно, методично заполняет меня изнутри. Он подползает, липкий, вязкий, проникающий под кожу.

Мужчина приближается, не торопясь. Он наслаждается паузой. Его уверенность давит сильнее, чем вес его тела секунду назад.

— Сопротивляться не стоит, — произносит он спокойно, будто говорит о погоде. — Здесь никто не услышит.

Эти слова не пугают. Они злят.

Где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, они злят. Собственная беспомощность — тоже злит. Я вспоминаю, как в детстве меня прижимали к земле старшие мальчишки, как они смеялись, и как тоже было больно и стыдно за то, что они могли издеваться надо мной, толкнуть в лужу…

У меня уже тогда была школа, которая сделала меня опытной.

Научила защищаться.

Бороться до конца.

Поэтому когда он наклоняется, я резко подаюсь вперед, будто сдаюсь, и в этот момент впиваюсь зубами ему в плечо со всей силы. Я чувствую вкус ткани, кожи, крови. Он орет от боли и от неожиданности, отшатывается, и этого короткого мгновения мне хватает.

Я сгибаю колено и одним ударом бью его в пах, затем вцепляюсь пальцами в лицо, в глаза, в шею. Он снова наваливается, но теряет равновесие, и мы вместе падаем на пол.

Его голова ударяется о край тумбы.

Он замирает.

Я отползаю назад, прижимаясь к стене. В груди жжет, руки болят, кожа горит там, где он касался, но я вижу его взгляд и понимаю, что теперь все стало только хуже. В нем больше нет ленивого превосходства. Там ярость. Унижение. Желание наказать.

— Сука… — цедит он, делая шаг ко мне. — Ты пожалеешь.

Он хватает меня снова — уже грубее, злее, и с силой швыряет обратно на кровать. Удар выбивает из меня воздух, перед глазами вспыхивают темные круги. Я пытаюсь подняться, но тело будто ватное.

Он наваливается сверху.

Я чувствую, как ткань платья рвется под его руками. Холод касается оголенного живота, и от этого становится еще страшнее.

Липкий страх накрывает полностью, не оставляя ни одной свободной мысли. Я пытаюсь сопротивляться, но руки не слушаются. Голос срывается, превращаясь в визг — отчаянный, некрасивый, животный.

— Дергайся и кричи, — шипит он. — Мне так даже больше нравится.

Липкий страх заливает меня полностью.

Он везде.

В горле.

В груди.

В пальцах, которые не слушаются.

Он злится еще сильнее. Дергает ремень, и этот звук кажется мне самым страшным из всех. Я зажмуриваюсь, слезы катятся по вискам, тело дрожит, будто в лихорадке.

Его отрывают от меня так резко, что я не сразу понимаю, что произошло. Комната наполняется грохотом, криками, ударами. Мужчину тащат прочь, он пытается вырваться, орет, матерится.

А потом я вижу его.

Мурад.

Он стоит надо мной, заполняя своей мощной фигурой всю комнату. Его лицо искажено яростью, такой плотной и темной, что мне становится страшно смотреть ему в глаза. Это не просто злость — это холодное, убийственное бешенство.

В его глазах — тьма, жажда расправы, холодная, безжалостная решимость. Он дышит тяжело, глубоко, как зверь, загнанный и одновременно готовый разорвать любого, кто посмел приблизиться ко мне.

Я всхлипываю и тянусь к нему:

— Мурад! Мурад, ты нашел меня…

Его вены вздуты. Он дышит тяжело, как хищник перед броском…

Не человек.

Хищник! Зверь!..

— Мурад, забери меня отсюда…

Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет слов. Только одно обещание — кто-то сегодня за это заплатит. И прежде, чем он заберет меня, он…

Он будет убивать…

Страшное обещание в его глазах, налитых кровью, дает понять: ад только начинается.