Глава 34

Мурад

Несколько дней назад

Я сворачиваю с трассы и заезжаю на территорию родительского дома ближе к семи вечера.

Ворота открываются без задержки — охрана узнает машину сразу. Здесь ничего не меняется годами: высокий забор, ухоженные ели вдоль дороги и идеально ровный, как по линейке, газон. Дом стоит чуть в глубине участка — высокий, с широким крыльцом и колоннами. Не вычурный, но такой, в котором сразу чувствуешь вес фамилии, а у нас, Шахов, этот вес приличный…

Я глушу двигатель и на секунду задерживаюсь, пропуская через себя отрепетированную речь. Разговор сегодня будет тяжелый, и я это знаю.

Дом родителей всегда действовал на меня одинаково: будто ты входишь не просто домой, а в систему координат, где все давно определено — кто ты, что ты должен и как здесь принято жить.

И я живу не так, как принято в отцовском доме.

И то, что я сегодня им собираюсь сообщить — лишний раз это докажет. Что я хреновый сын. Что я творю, что хочу. Что ставки на сыновей сделаны, и я там нихуя не в приоритете.

Пусть будет так, потому что я свои приоритеты тоже давно расставил. И сейчас мой приоритет — Адель. Собственно, для этого я сюда и приехал, пора поставить родителей в известность о своих прямых намерениях.

Дверь открывается еще до того, как я успеваю нажать на звонок.

— Мурад, сынок! — мама улыбается широко и радостно. — Ты приехал.

Диана Шах выглядит так же, как всегда: ухоженная, спокойная, в утонченном платье и с аккуратно уложенными волосами. В ее движениях нет суеты, но есть привычка заботиться — она сразу тянется к моему пальто.

— Проходи, ты как раз к ужину, — говорит она, помогая мне снять верхнюю одежду. — Дорога не утомила?

— Все нормально, — отвечаю я. — Спасибо, мам.

— Мы тебя ждали с того дня, как ты сообщил о внеплановом приезде… К чему такая спешка? Погода испортилась, ливень весь день…

— Все хорошо, мам, — успокаиваю ее. — Отец дома?

— Да, проходи.

Я разуваюсь, прохожу в дом. Внутри тепло и пахнет вкусным ужином, а у матери по-другому и не бывает. Этот запах всегда возвращает меня туда, где все было проще: детство и небольшой свод правил, которые не обсуждаются. Сейчас этих правил стало больше и наказания за них тоже стали строже, нежели отцовский ремень.

В гостиной горит мягкий свет. Отец уже здесь.

Эмин Шах сидит во главе стола с прямой спиной и сдержанным лицом, и я мажу взглядом по его седым вискам, пока иду к нему. Он почти не изменился за последние годы — разве что взгляд стал тяжелее, он же человек, который привык, что его слово последнее.

Мы обмениваемся рукопожатием. Крепко и без лишних слов.

— Садись, — говорит он коротко, кивая мне.

Мама суетится перед нами: подает блюда, поправляет салфетки и следит, чтобы все было идеально. Она живет этим, дом, муж, дети — ее мир всегда крутился возле нас. Я к этому привык. Я привык к такому укладу жизни и никакой другой воспринимать не хочу. Главное теперь, чтобы Адель вписалась в этот образ жизни, ибо за то время, что мы вместе живем, я этот уклад нихрена не чувствую. Холод и отсутствие теплых ужинов меня категорически не устраивает, но я уверен, что это поправимо.

— Ты похудел, — замечает она, когда ставит передо мной тарелку. — Опять работаешь без выходных?

— Почти, — отвечаю я.

— У него сейчас сложный период, — говорит отец, не глядя на меня. — Ответственность растет.

Я киваю. Ужин начинается спокойно, и мы говорим о делах — без деталей и подробностей. Я упоминаю рабочие вопросы, а отец задает несколько точных и цепких вопросов.

— Кстати, София вчера звонила из Италии, — говорит мама. — Она скучает.

— Как у нее дела? — спрашиваю я.

— Учится и работает, — отвечает отец вместо нее. — Она устроилась в архитектурное бюро на Сицилии. Неплохо справляется.

София — единственная дочь. Ее отъезд был для матери болезненным, но отец счел это правильным и поддержал решение ее мужа-итальянца, который ее туда увез.

— А Дамир? — спрашиваю я. — Он сегодня заедет?

— Обещал, — кивает мама. — У него сейчас завал. В правительстве совещания одно за другим.

Дамир — самый младший брат. Он пошел по административной линии: сейчас занимает пост заместителя министра регионального развития. Все, как отец и хотел.

— Я слышала, к тебе прилетел Эльман, — как бы между прочим говорит мама, разливая чай.

Я поднимаю взгляд и замечаю, как у отца на секунду напрягаются скулы.

— Да, — отвечаю я.

Повисает пауза.

Эльман — старший. Тот, о ком в этом доме стараются не говорить. Он ушел из семьи и разорвал с отцом все связи из-за итальянской женщины, о которой здесь тоже стараются не говорить.

Отец до сих пор не простил ему этого.

— Надолго? — спрашивает Эмин сухо.

— Не знаю. Но, думаю, скоро улетят. Они без детей.

Отец ничего не говорит. Только делает глоток чая, но я знаю: для него это боль. Это не просто обида, а утрата контроля и потеря сына, который выбрал другой путь. И внуков, которых он не видит.

Мама опускает глаза, и некоторое время мы едим молча. Я понимаю, что тянуть больше нельзя, ведь я приехал сюда не ради ужина, и отец это тоже понимает.

Я кладу вилку на край тарелки и поднимаю взгляд.

— Я хотел с вами поговорить, — говорю я.

Отец сразу смотрит на меня внимательно. Мама замирает.

— Я собираюсь жениться, отец.

Вилка выскальзывает из маминых пальцев и с громким звоном падает на пол.

Звук разносится по столовой слишком резко, нарушая привычную тишину. Мама вздрагивает, наклоняется, чтобы поднять ее, но замирает на полпути. Я вижу, как у нее дрожат руки.

Отец медленно откладывает салфетку. Его лицо становится каменным.

— Что ты сказал? — произносит он спокойно, но в этом спокойствии есть давление.

— Я собираюсь жениться, — повторяю я.

В мамином взгляде все сразу — радость, страх, растерянность.

— Мурад… — начинает она. — Ты ничего не говорил, я даже не знала, что у тебя есть…

Эмин резко вскидывает руку, не глядя на нее.

Жест точный, отработанный годами.

Мама тут же замолкает, опускает взгляд и сжимает салфетку в пальцах.

Отец медленно откладывает приборы, сцепляет пальцы перед собой и смотрит на меня в упор.

— Кто эта девушка? — спрашивает он.

Я не отвожу взгляда.

— Ее зовут Адель. Она француженка.

Бровь отца едва заметно дергается, а челюсти напрягаются. Одной итальянки в невестках ему хватило…

— И… кто она? Чем занимается?

— Студентка. Учится на международном праве.

— Семья?

Я делаю короткую паузу. Не потому, что сомневаюсь, а потому что знаю: сейчас начнется самая проблемная часть разговора.

— Отец у нее под следствием, — говорю ровно. — Я веду это дело.

В комнате будто падает температура.

Мама резко поднимает голову, и в ее глазах читается испуг. Чистый и неподдельный.

Отец не сразу реагирует.

Он смотрит на меня исподлобья… медленно и тяжело раздумывая…

— Повтори.

— Она дочь подозреваемого, — повторяю я. — И да, я веду его дело.

Тишина становится гулкой. Я слышу, как тикают часы где-то в глубине дома.

— Надеюсь, — произносит Эмин тихо, — ты взял отвод. Не дай мне повода усомниться в тебе, сын.

Я заранее знал, что он задаст этот вопрос. И знал, что он станет точкой невозврата.

— Нет, отец, — отвечаю я. — Я не взял отвод.

Мать прижимает руку к груди, прекрасно понимая, чем это может грозить мне и моей семье, поэтому она украдкой бросает взгляд на отца и отслеживает его реакцию.

Я тоже ее отслеживаю — его реакцию.

И она оказывается, блядь, не просто отрицательная.

Она оказывается отрицательная в квадрате и уходит в минус со скоростью света, а это не сулит мне ничего хорошего, потому что…

Я бы хотел услышать, мать его, заветное отцовское одобрение. В отличие от Эльмана, для меня оно пиздец как важно.