Глава 37.1

На языке вертится еще много колючих слов, но все они вылетают из головы, когда он твердеет в моих руках. Все больше и больше. И я не представляю, что будет, когда его член окажется во мне, ведь судя по всему — намерение Мурада именно такое.

— Может, ты просто обжора с огромным аппетитом? — вырывается у меня, когда Мурад крепче вжимает меня в свое тело.

— Продолжай, — шепчет он в самое ухо. — Твой острый язык меня возбуждает…

— А я думала, что бесит… Но раз возбуждает, буду молчать…

Напряжение за моей спиной закипает — оно буквально становится кипящей водой! А следом раздается низкий, почти восхищенный смешок у самого уха:

— Нет, не молчи… Я, блядь, люблю тебя такой…

Внутри все сжимается от леденящего ужаса.

И ужас этот куда больше, чем мой страх, что он возьмет меня прямо здесь!

Ибо его признание в любви…

Да любое его признание, в чем бы то ни было, — это хуже телесных мук!

И на это признание я ничего отвечать не собираюсь! Вместо этого — в ход пускаю свой острый язык:

— Послушай, если ты такой обжора, то какой голод ни утоляй, тебе все будет мало, ты в курсе?

На этих словах, так и не дождавшись от меня взаимности, Мурад резко дергает меня на себя, выбивая весь чертов воздух, которым я пыталась надышаться! И в глазах слегка темнеет от чертовски щекотливого осознания: он сделает это сейчас.

Он возьмет меня.

Здесь. Как вещь.

В ванной, на холодно-горячем кафеле, без нежности, но со своей больной… любовью...

— Пожалуй… ты много разговариваешь… — слышу безумный шепот.

— Тогда заткнусь…

Его рука начинает вести мою, которая все это время лежала на его… выпуклой твердости…

Именно твердости, ибо слово «член» сейчас выглядит для меня чем-то запредельно опасным!

Мурад ведет медленно, с неумолимым давлением. Вверх. Вниз. По всей длине его члена. Кожа под моими пальцами бархатистая и натянутая, слегка скользит.

Таким образом Мурад заставляет меня прикасаться к нему.

Заставляет чувствовать каждый жесткий изгиб, всю его мощь и нетерпение. А нетерпение в нем кипит подобно крови!

Это вообще не про ласку. Это скорее демонстрация...

Демонстрация силы, что-то вроде:

«Смотри, Адель… Вот что ты во мне пробуждаешь... Вот что ждет тебя, стерва…».

Боже…

Я собираюсь в одно сплошное напряжение. Разум пуст, в нем только тактильные ощущения: его рука на моей, его тело, пригвождающее к стене, и этот… этот странный, чуждый ритм, который он мне задает. Вверх и вниз. Вверх и вниз.

Затем он отпускает мою кисть, и его руки захватывают мои бедра, а пальцы впиваются в кожу до отметин! Один резкий, уверенный рывок — и он расставляет мои ноги шире. Я охаю от неожиданности, пытаясь устоять на скользком полу.

— Тихо…

Мурад прижимается сзади, и я чувствую, как его член, мокрый от воды и моих неумелых прикосновений, скользит между моих напряженных бедер. Он проводит им по моей коже, имитируя движение, и этот жест, эта имитация акта, черт возьми, в тысячу раз откровеннее, чем сам акт!

Он начинает двигаться. Сначала медленно… затем все быстрее, сильнее вжимаясь в пространство между моих бедер. Грудь трется о холодную стенку, а сзади я чувствую его ритмичный напор. Мурад не касается меня руками, нет…

Его руки упираются в кафель по обе стороны от меня, предотвращая любой побег, но он так близко, что каждая клетка моего тела кричит от этого вторжения, от этого неотвратимого трения и от чертовых пошлых звуков.

От нашего дыхания…

Его хриплых стонов…

Шлепания мокрых тел…

— Ты обещал… не трогать меня до свадьбы… — напоминаю ему тихо.

— Я в шаге от того, чтобы передумать, — слышу его нетерпеливую усмешку.

Я не могу пошевелиться, ибо впадаю в какое-то оцепенение, но при этом я чувствую все: и страх, и пронизывающий позвоночник электрический разряд, который посылает мне каждое его движение, и как внутри от этого беспредела разливается тяжелое, теплое томление, пульсация в такт его толчкам.

— Златовласка… — хрипит он на ухо.

— Не называй меня так, — шевелю острым языком в ответ.

— А как тебя называть? Стерва?

— Да… мне нравится…

Жар нарастает, клубится внутри, становится густым и влажным, пока он… этот нетерпеливый мужчина находит ритм, который заставляет мое сердце бешено колотиться, а мышцы внутри судорожно сжиматься впустую.

— Вот так… — слышу его шепот. — Тогда буду звать тебя стервой.

— В самый раз…

В следующее мгновение ладони Мурада грубо охватывают мое лицо с двух сторон, заставляя повернуть голову назад, к нему. Я не успеваю даже сделать чертов вдох!.. как его губы находят мои.

И это, твою мать, не поцелуй.

Это чертова отметина!

Дикая, влажная, бездонная отметина!

Он пьет мой воздух, а когда я пытаюсь отстраниться, то его пальцы впиваются в мои щеки, удерживая с железной силой. Я тону в этом поцелуе, в его вкусе с примесью табака, опасности и чего-то темного, что принадлежит одному лишь Мураду, ибо даже ни с кем другим я такого не пробовала на вкус, как его губы.

И в тот же миг его рука скользит по моему мокрому животу вверх, грубо и болезненно, чтобы обхватить мою грудь. Его ладонь сжимает ее, большой палец проводит по соску, который мгновенно затвердевает под его прикосновением. Боль, смешанная с оцепенением, бьет током прямо в низ живота — туда, где его член скользит по самым чувствительным точкам.

Это последняя капля. Последний рубеж, который я не в силах удержать. Его поцелуй, захватывающий мой рот, его рука, сжимающая мою грудь, его бедра, двигающиеся между моих ног с нарастающей яростью — все это сливается в один ослепляющий, оглушительный взрыв. Конвульсия прокатывается по мне, вырывая из горла глухой, подавленный крик прямо в его рот. Я чувствую, как вся дрожу, и пытаюсь уцепиться за скользкую стенку, ибо мое тело — оно бунтует и пылает!

В ту же секунду его ладонь грубо хватает меня за подбородок и зажимает мне рот, глуша следующий стон.

— Тише… — хрипит он, и в его голосе — дикое торжество и что-то хриплое, животное. — Вся моя… моя...

Я сжимаю челюсти и кусаю его палец, что лежит на моих губах. Кусаю что есть силы, чувствуя солоноватый вкус кожи, желая причинить боль, доказать что-то, вернуть хоть каплю власти и самоидентичности…

— Кусайся… — хрипит он, и его тело содрогается. — Маленькая стерва…

Он не одергивает руку. Наоборот, я слышу его низкий, гортанный стон, и его движения становятся яростными, короткими, беспорядочными. Через мгновение я чувствую, как его тело содрогается в сильной судороге, а на мои бедра проливается горячий, липкий поток. Его семя.

Я вздрагиваю, как от ожога. Это ощущение, интимное и животное, заставляет меня сжаться внутри.

Мурад тяжело дышит, оперевшись лбом о мою мокрую спину. Его руки все еще держат мои бедра, но уже не так цепко и без отметин.

Я чувствую, как его губы касаются моего плеча.

Но не в поцелуе, а скорее в жесте глубочайшего обладания…

— Больше, чем взять тебя… — слышу будто сквозь туман, — я хочу сделать тебе ребенка.

От этих слов, от этой чудовищной, неоспоримой уверенности, у меня подкашиваются ноги. Весь мой дерзкий порыв, укус, попытка сопротивления — все это рассыпается в прах перед этим холодным, железным намерением. Он ловит меня на пол пути вниз, не давая упасть, и его объятие внезапно становится крепким, почти… бережным.

И от этой противоречивости у меня почти кружится голова!

Я стою в полной темноте — с его семенем на коже, со вкусом его крови на губах и с каким-то леденящим ужасом, ибо будущее, расписанное этим мужчиной, с моим будущим не пересекается вовсе.

— И я сделаю это. В нашу брачную ночь, — обещает Мурад мне на ухо.