Глава 47

— Притормози, Эльман… Блядь, Эльман!

Первое, что я слышу рядом с собой, это холодный приказ Мурада.

Но никто из них этого приказа не слышит — ни Эльман, ни Ясмин Романо, прижатая к стене.

И эта сцена выглядит… слегка жутковато. Для меня — так точно! Но для Ясмин, увы, ничего жуткого здесь нет, и по ее глазам я понимаю, что в крови у нее плещет чертов адреналин. И адреналин этот куда больше страха!

— Эльман, блядь! — рычит Мурад и, приблизившись к брату, резко отдирает его от жены.

Эльман не сразу переводит на него взгляд, но когда все же переводит — я вижу, что он уже на грани.

Ясмин делает шаг в сторону, поправляет кудри и вскидывает подбородок вверх.

Гордая.

Разбитая

Но такая живая...

От ее энергии в доме меня слегка качает, я стою и понимаю, что впервые по-настоящему вижу эту семью — эту семью, в которую я, черт возьми, скоро войду.

И я пока не пойму, что мне с этим всем делать…

Я даже обдумать это не успеваю, как Ясмин резко разворачивается, и ее рука уходит под жакет — и возвращается уже с пистолетом.

У меня холодеет позвоночник. Позвоночник, мать его!..

Металл в ее руке темный, матовый — подстать ее красному, почти бордовому маникюру на руках.

— Блядь, сколько можно? — чертыхается Мурад, видя каждое ее отточенное действие.

Сколько можно?

Это что, не в первый раз?

Она не в первый раз приставляет пушку к своей башке, что ли?!

— Ты че творишь?! — рычит Эльман.

— А что не так? Может, хоть так ты перестанешь ревновать меня к нему? — усмехается она. — Когда меня не станет… ммм?

Эльман застывает.

— Ясмин, ты совсем охренела?

— А ты? — бросает она. — Ты же ревнуешь меня к мертвому. К человеку, которого уже нет. К земле. К чертовому камню с чертовым именем!

Ее взгляд стекленеет, и она плотнее прижимает дуло к своему виску.

— Или ты, наоборот, сдохнешь от ревности, зная, что там, наверху, мы с ним будем вместе?

— А ты уже, сука, предвкушаешь? — выплевывает Эльман.

— Ты чертов придурок…

В возникшей тишине я слышу приглушенные детские голоса.

Они совсем рядом с домом, а в окнах уже видно три макушки, и это значит только одно — дети возвращаются под присмотром няни домой.

— Ясмин, — зову ее, — дети домой идут… спрячь оружие…

— А ей до детей дела нет, Адель, — выплевывает Эльман. — Она готова в любой момент себе башку прострелить. Да, дорогая?

— Да, дорогой, — ехидно усмехается Ясмин. — Потому что ты ревнивый болван…

— Рот закрой…

— И место свое знай, да? Знаешь где у меня ваш сраный патриархат? — щурится Ясмин. — Я тебя предупреждала. Тронешь меня, и я отцу все расскажу. И братьям…

— Да хоть папе римскому пожалуйся…

— О, без проблем! — иронизирует Ясмин. — В прошлую нашу встречу он как раз интересовался, не болван ли мой муж!

— Дура, блядь…

Я стою в свадебном платье и безмолвно перевожу взгляд с одного на другого.

Я смотрю на Эльмана — обезумевшего, перекошенного от ярости и боли, на его руки, сжатые в кулаки и то, как в нем борются желание разрушить и страх потерять.

Потом на безумную Ясмин.

И вижу в этом всем — своего отца и мать.

Свое детство… болючее… с такими же осколками, с детским страхом, разъедающим изнутри, и до меня медленно доходит… одно осознание…

Я поворачиваю лицо к Мураду и понимаю, что он меня не видит. Не видит, что я думаю! И чего я боюсь!

Не видит того, что вижу я.

А я вижу нас.

В будущем вот таких же…

Ведь если Эльман такой бешеный, то какой может быть Мурад? Я уже видела однажды, как он хладнокровно избивал моего обидчика, но это пока все, что мне позволили увидеть…

— Убери, — хрипло говорит Эльман. — Немедленно убери пушку, Ясмин.

— Не уберу! Ты достал меня со своей ревностью! — Ясмин срывается окончательно. — Достал! Ты слышишь?!

Эльман делает шаг к ней.

— Тогда нехер к нему ездить, — цедит он сквозь зубы.

— Я сама решу, к кому мне ездить! А ты… Ты лучше ответь-ка мне на вопрос, Эльман…

Она тычет пальцем ему в грудь, все еще удерживая пушку вне зоны досягаемости Эльмана.

— Почему ты так бесишься? Почему ревнуешь к призраку, а?

Он молчит.

— Или он не призрак вовсе? — продолжает она, и я вижу, как ей самой страшно от собственных слов, но остановиться она уже не может. — М?

Ее голос становится тише. Ядовитее.

— А может… он живой?

— Что ты сказала? — глухо переспрашивает он.

— Я спросила: а может он живой?! — выкрикивает Ясмин. — Он живой, Эльман?!

Пауза.

— Камаль живой?!

Я слышу собственный пульс в ушах и хочу уже уйти отсюда к чертовой матери, но от напряжения тело становится почти что ватным…

— А если живой, — он делает еще шаг, почти нависая над ней, — сразу к нему побежишь? Ноги в руки — и к нему?

— А ты именно этого боишься? — Ясмин не отступает ни на сантиметр. — Что побегу?!

В ту же секунду он дергает ее хрупкое тело на себя, вырывает пушку из ее пальцев и сам… сам приставляет ее к кучерявой голове…

— Сучка…

— Мурад, растащи их! — кричу, впиваясь в его плечо. — Мурад, скорее…

Ясмин вскрикивает, и в этот момент вмешивается Мурад. Он перехватывает руку брата, и в следующую секунду Эльман уже вжат в стену, спиной, грудью, всем телом. Ладонь Мурада оказывается у него на горле — он не душит, но фиксирует.

— Ты. Сейчас. Остановишься, — произносит Мурад шепотом. Так тихо, что от этого хочется вжаться в стену. — Или я тебя сам остановлю.

Эльман дышит тяжело, глаза дикие, но он, кажется, останавливается… да…

Ясмин стоит с широко раскрытыми глазами, потом резко отворачивается — и только тогда я вижу, как у нее дрожат губы.

Она вновь хватает выпавшее оружие.

Эльман дергается, но его взгляд начинает проясняться. Я пользуюсь моментом, подхожу к Ясмин, и она оседает на пол прямо в моих руках — так ее психика защищается.

В комнате пахнет яростью. Разбитым доверием. И какой-то безумной любовью, которую я себе… не хочу…

Я это отчетливо сейчас чувствую.

Не. Хочу.