Глава 26

Алекс

Радуюсь каждому дню, проведённому с семьёй. В тюрьме я научился ценить время и радоваться простым вещам. Геля больше не строит из себя маленькую обиженную девочку, за что я ей безмерно благодарен. Повзрослела и поумнела маленькая моя за годы разлуки, а потому нашла в себе силы простить меня.

Вхожу, увешанный сумками и пакетами, в дом отца, и губы невольно расплываются в улыбке. Здесь всё по-деревенски просто и особо ничего не изменилось за десять лет: на деревянных стенах висят сушёные грибы на нитках и пучки ароматных трав, печёные яблоки скворчат на огромной чугунной сковороде. Вдоль стены, на полу, банки с компотом. На подлокотнике отцовского кресла поселился плюшевый медведь с пуговицей вместо носа. Сонюша, миловидная, круглолицая девчушка, унаследовала от отца синие глаза, а длинная чёрная коса у неё точь в точь как у Любаши. Жёлтое платье с синими ирисами закрывает пухлые ноги чуть ниже колена. Маленькая хозяйка хлопочет, украдкой разглядывая племянников.

– Вот тут у нас руки моют, – дёргает она синий умывальник за сосок. – Ой, сейчас воды тёплой подолью.

Сонюша хватает ковш и, почерпнув воды из эмалированного ведра на каменной плите, наполняет умывальник до краёв. Глеб, уловив аромат пирогов и яблок, поводит носом то в сторону плиты, то в сторону стола и поворачивается к деду:

– А где у вас груша? Папа говорил у тебя есть.

– Что ты! Какие груши? – машет рукой Сонюша. – Ты яблоки наши попробуй!

– Глеб про другую грушу спрашивает, – отец лохматит внуку чуб. – В сарае я теперь тренируюсь. Когда силы остаются. Ты, что ли, боксёр?

– Да, – с гордостью заявляет Глеб. – Папа меня в школу бокса записал!

– А я тебе его перчатки подарю! Специально сохранил, – отец садится в кресло и, упёршись руками в колени, пристально смотрит на Глеба. – Как же ты на свою бабушку похож, парень! Любаш, скажи?

– Есть такое дело, – приветливо улыбается она детям, расставляя тарелки. – Сонюша, давай чашки на стол. А я самовар с улицы принесу. Закипел, поди.

– Я сам, душа моя! – батя поднимается и, улыбнувшись Борису, треплет его по голове: – А ты мамкина копия.

– Это на первый взгляд. Окрас мамкин, а форма лица, нос и уши мои! – выпаливаю с горячностью.

Сыновья позвали меня как-то вечером, и мы с ними перед зеркалом выясняли, кто из них что унаследовал из моей внешности. Мне так приятно стало, что ребята даже соревнуются, кто больше на меня похож.

– Твои, Лёх! Я ж не слепой, – хлопает меня по плечу отец и выходит за дверь.

Борис забирает у Гели коробку с пупсом и вручает Сонюше:

– Это тебе! – Борис краснеет и добавляет: – У тебя такая роскошная коса.

– Сонюша, поблагодари племянников, – строго одёргивает Любаша потупившую глаза дочку.

– Спасибо! – Сонюша, хлопая ресницами, прижимает коробку к груди.

– Никогда таких девочек красивых не видел, – тут же встревает в разговор Глеб, оттесняя брата плечом, – и платье тебе, Сонечка, к лицу. Мы тебе ещё нарядов привезли. Мам, дай розовый пакет.

«Шустрый малый. Весь в меня, – усмехаюсь в кулак, – мгновенно одеяло на себя перетянул».

– Держи, – Геля протягивает сыну пакет и подходит с подношением к Любаше: – А это вам, Люба.

– Что вы… – Любаша отступает к стене, но любопытство побеждает.

Вытирает руки о передник и, положив подарок на стол, аккуратно развязывает ленточки. Снимает яркую фольгу, стараясь её не порвать. Достаёт французские духи. Глаза вспыхивают радостным блеском: – Ой, спасибочки!

Геля тут же утопает в её объятиях, мне Любаша кивает и исчезает за шторкой в соседней комнате. Вскоре возвращается и хвастается моему отцу, что только вошёл с самоваром в руках.

– Понюхай меня! – кокетливо подставляет она ему шею.

– Шарман! – отец едва успевает отвести в сторону от жены самовар. – Это ж твои любимые. Как угадали!

Отец тоже стратег. Подсказал нам, что порадует его жену.

– За стол, ребятушки, за стол! – Любаша перекладывает в миску печёные яблоки.

– Тут ещё еды полные сумки. – Геля выставляет их в ряд вдоль банок с консервацией. – Но давайте, правда, поедим! Сейчас с ума сойду от ароматов. Сто лет домашних пирожков не ела.

На большом столе среди тарелок, белеющих на льняных салфетках, возвышается самовар и три деревянных блюда с румяными пирогами.

– Выпьешь? – подмигивает мне отец и достаёт из холодильника запотевшую бутылку. – Любаша сама гонит.

– А то! – Мою руки и сажусь за стол.

– Ангелок, будешь? – отец берёт из буфета стопки.

– Нет, – Геля садится возле меня.

У неё, к нашему общему счастью, пришли женские дела в понедельник, а сегодня Геля уже обещала мне отдаться.

– Мы решили отправиться за девочкой, – обнимаю Гелю за плечи.

После плотного ужина, отец ушёл топить баню, Любаша повела детей показывать кур, свиней да корову, а я умыкнул Гелю на сеновал.

Влезаем на второй этаж. Кидаю прихваченный внизу ватник на наше будущее ложе. Разгорячённый деревенским самогоном, укладываю Гелю и стягиваю с неё джинсы и кружевное бельё.

– Хочу тебя! Порву сейчас на кусочки, на тряпочки…

– Тише ты! – приподнимается Геля на локтях. – Свитер не дам. Тут холодно!

– Хорошо, под ним потрогаю, – ласкаю пальцами её вмиг затвердевшие соски. – Сисечки мои любимые.

– Лёша, – подаётся Геля вперёд. – Поцелуй меня.

– Сейчас, маленькая! – покрываю нетерпеливыми поцелуями её вздрагивающий живот, и щекочу языком лоно.

– Я не там имела ввиду, – откидывается она на спину. – Как вкусно пахнет сушёной травой!

Мой член сейчас взорвётся. Быстро приспускаю штаны:

– Где моя девочка любимая? – сходу заправляю Геле своего бойца на полную длину. – Моя узкая, славная девочка… Вот она…

Наваливаюсь на Гелю всем весом и трахаю её с чувством, с толком, с расстановкой секунд сорок.

– Прости, Манюня, не сдержался! Сейчас всё будет, – сползаю с неё и, прильнув к дрожащим губам, размазываю пальцем смазку по лону и тереблю бугорок.

Геля стонет, затыкая себе кулаком рот, и вскоре содрогается всем телом. Как она прекрасна в эти моменты.

– Люблю тебя, – шепчу и падаю на спину рядом, тяжело дыша. – Нормально разминочный прошёл.

Геля тянется за штанами, но я укладываю её к себе на плечо. Мне всё время мало моей Манюни.

– Ногам зябко, – жалуется она.

– Ладно, живи, – отпускаю её, – после бани продолжим.

Наблюдаю, как она одевается, как поправляет волосы:

– Ангелок, а ты смогла бы отказаться от всех благ и жить со мной вот так, как отец и Любаша, в деревне.

Она замирает и оглядывается на меня:

– Ты бы сам не смог.

– А ты? Ты бы смогла?

– Чего я только с тобой не смогла уже?